– На полчаса делов, – отвечают наши.

– Ну давайте орудуйте. А мы пока с папашей (это он про меня) по тундре пройдемся.

Пошли.

– Эх, – говорит он, – до чего же места тут унылые! Это что же, всегда тут так?

– Нет, – говорю,– весной тут очень даже красиво. Цветов много: и незабудки есть, и пушки, и жарки, и саранка...

– И бабочки есть?

– Мотыльки летают.

– И пчелы есть?

– Есть и пчелы.

– Так, так, – говорит. – Ну пойдем посмотрим, может, там уже управились.

А там давно все готово.

– А что же, – говорит майор, – не горит ваш фонарь?

– Светло пока, вот и не горит. А темнеть начнет – загорится.

– А сейчас его засветить невозможно?

– Почему невозможно? Проще простого: вот это окошечко ладонью прикрыть, фотоэлемент сработает, и все.

Постоял он, послушал, как мигалка жужжит, поглядел, как фонарь мигает.

– Ладно, – говорит. – До вечера дела не будет. Диверсанта поймаем ли, нет ли? А рыбки хорошо бы половить.

У нас там на катере бредешок есть. Может, закинем?

Закинули. Много-то не поймали, а ведра три взяли.

Ну, пока это возились с ловлей да с ухой, тут и вечер подошел. Он из отряда отобрал двенадцать человек поздоровее, ракетницы приказал взять, остальных на катера, и катерам чтобы отойти с километр вниз. Огней чтобы не

зажигать, камбуз не топить и ждать сигнала – две зеленые ракеты. А как сигнал – сразу чтобы сюда.

Мы, конечно, во все глаза глядим, допоздна так глядели, но только ничего не дождались. Уж совсем как стемнело, пришли они, до утра проспали, а с утра опять за бредень.

На другой вечер все, как прежде. Они, двенадцать бойцов с майором, – в засаду, а мы – на катера. Ждем. И вот только-только темнеть стало, глядим: две зеленые ракеты.

Сигнал. Мы туда полным ходом, а там такое творится. Ну прямо салют. Ракеты красные и зеленые взлетают то там, то тут, только не кверху, а понизу, в сторону знака.

Подошли мы, на берег вышли и видим такую картину – медведь.

Не так чтобы очень большой, но и не маленький, годов трех. Мечется по тундре по брюхо в грязи и все норовит от берега подальше уйти. А его со всех сторон обступают бойцы, и все уже и уже круг. Вот он туда кинется, сюда, деваться-то некуда, и идет на прорыв. А тут в него прямо ракетой. Он в другую сторону бросается, и там его ракетой встречают. И так, не спеша, прижимают к берегу все ближе и ближе. Мы, конечно, дорогу ему уступили, а те уже совсем плотно сошлись и загнали его прямо в воду –

больше-то некуда ему податься. Поплыл он. Одна морда торчит. Тут мы на катер и настигли его. Я петлю соорудил наскоро из пенькового троса, накинули ему, и как раз под мышки пришлось. Потом стрелу грузовую за борт вывели, подтянули его на блоке. Он, конечно, бьется, ревет. Лапищи здоровые у него, когти, как кинжалы. Но мы его скоро обезоружили – на все четыре лапы концы набросили и скрутили беднягу. Лежит он на палубе. Смотрит на нас.

Глазки маленькие, сердитые очень. И скалится.

Тут майор приходит на катер, ногой его тихонько пихнул. Мишка рыкнул, глянул на него. А майор смеется.

– Судить, – говорит, – вас, гражданин Топтыгин, будем. Вам, – говорит, – Михаил Иванович, по вашей статье высшая мера наказания полагается, но, принимая во внимание вашу малую сознательность, суд, думаю, найдет возможным заменить вам расстрел пожизненным заключением в зоопарке..

Клетку сбили ему, посадили туда диверсанта. Он сперва бился очень, а как накормили его холодной кашей со сгущенкой, так и успокоился. Совсем ласковый стал. Урчит, облизывается.

Ну конечно, как увидели мы его, так и ясной стала вся картина: осенью в тундре трудно пропитание находить.

Вот они и шатаются, до самых холодов все ищут, что бы на зуб положить. А тут знак этот. Понюхал, наверное, Мишка, – ничего интересного, а тут, может, и сработало мигающее устройство: жужжит. Он, видно, за улей принял его да лапой-то и сорвал. Сбросил с места, а оно замолчало. Понюхал да ушел. А в другой раз пришел – опять жужжит. Вот так и вышло.

Неделю он у нас на катере пожил, а потом мы вместе с ним в Красноярск отправились на одном пароходе. Привык я к нему, и он ко мне очень привык. Узнавал меня, как подойду. А уж как в Ленинград его отправляли, я с ним, как с родным, расставался. Он и теперь там, в Ленинграде, в зоопарке. И кличка осталась – Диверсант. А эти мигалки мы повыше поставили, и с тех пор таких происшествий больше не было. Который год горят знаки, и никто их не трогает.

Петушиное слово

Кок поставил на стол миску и стал разливать жирный суп по тарелкам. .

– Опять говядина.. – сказал моторист Вася Грунин и вздохнул так, словно его кто обидел.

– А ты на «Павлова» переходи, – возразил кок, – там на обед курятину дают, а на завтрак глазуньи. .

Все, кто был за столом, дружно расхохотались, но тут же занялись супом и до конца обеда никто больше не вспомнил об этой маленькой стычке.

Один я не понял, о чем был разговор, и, когда мы с боцманом вышли покурить на корму, спросил его об этом.

– Ну, посмеялись, – сказал Федор Степанович. – Это ничего. Только смеяться-то мы все мастера, а мозгами пораскинуть – это не каждому дано. Я так думаю, над пароходом тоже смеялись, когда он первый-то раз по реке пошел. . А дело тут, если хочешь знать, такое: есть у нас капитан Павлов Илья Парамонович. Человек он затейливый и знания большие имеет. И не так, как иной, – знать-то знает, да при себе держит. Этот что где услышал, что прочитал – сейчас смотрит: к делу как бы применить.

Вот, скажем, баржи. Их сто лет во всем мире за кормой на буксирах водили. А он приспособился носом толкать.

Не он первый, конечно, придумал. На других реках тоже пробовали, а у нас тут никто еще такого не применял. Тоже много смеялись тогда. Виданное ли дело: позади воза впрягаться? А дело-то оказалось умное: буксиром ты ее, баржу-то, вперед тянешь, а струей от винта назад отбиваешь. Толкать-то, выходит, выгоднее, экономия большая получается. Теперь все это знают и по всем рекам толкают, а тогда смешно показалось.

Словом, с головой человек. И капитан отличный. Команда души в нем не чает, а вот поди ж ты, по всей реке, как вспомнят Павлова, так и смех. Вроде как анекдот.

Лет этак пять или шесть тому будет – командовал он большим буксиром, вроде нашего. И я боцманом был при нем. Пришли мы в Игарку, плот привели и встали под борт к англичанину. Он прямо с воды грузился. А Илья

Парамонович стоял на мостике и наблюдал за погрузкой.

И тут – надо же! – строп на весу рассыпался. Бревна мокрые запрыгали, как лягушки, кто куда. И одно торцом прямо в грудь Илье Парамоновичу и к рубке его придавило. Подбежали мы к нему – поднимать, а он и не дышит.

Думали, всё, конец. Но фельдшер послушал, говорит:

«Живой». Ну конечно, на катер его – и в больницу. Там доктора сперва на месте хотели его ремонтировать, а как просветили, видят: на этот случай тут в Игарке и мастеров таких нет. И то сказать – крепко его приложило: ребра все, как есть, переломаны и внутри что-то там оборвалось. В

общем, авария полная.

Ну, сделали, что на первый случай положено, и тут же упаковали его на носилки, снарядили самолет и прямым ходом в Красноярск. Я его сам провожал, и доктор с нами летел и всю дорогу уколы ему делал.

А там его уже ждут, в Красноярске. Сразу на машину –

и в больницу. Занесли, а тут и профессор выходит. Посмотрел он на нашего капитана, головой покачал. .

– Да... – говорит. И больше ничего не сказал.

Потом еще посмотрел, пощупал, послушал...

– Ну что же, – говорит, – готовьте больного, будем оперировать.

Я сижу, жду. Тут и Ольга Сергеевна – супруга его –

прибежала. Сидит ни жива ни мертва. Молчит, платочек к глазам прикладывает.

Часа полтора мы так просидели. Тут выходит профессор. Потный весь, руки дрожат.

– Вы супруга? – спрашивает. – Так вот, повезло вашему мужу. Еще бы час промедлить, остались бы вы вдовой.

А теперь будет жить и работать будет ваш муж, но только не сразу. Года два ему лечиться. Ему еще три операции сделать нужно, а сразу нельзя. Хоть он у вас и богатырь, а все равно никакой организм не выдержит. И вы приготовьтесь: вам нелегко достанется. Уход за ним нужен будет, как за маленьким, и усиленное питание – куриные бульоны каждый день, яички всмятку, белое мясо... Вот так...

Жили Павловы не больно богато. Из вещей – только что на себе, и на книжке не ах какие тысячи. Племянница у них – вдова с тремя детьми; они ей помогают. Да и так кто попросит, он всегда без отказа дает...

Домик, правда, у них на правом берегу возле затона.

При домике садик, и там Ольга Сергеевна цветы разводила. Бывало, как в рейс – такие букеты она ему приносила, что весь флот завидовал. А тут, раз такое дело, прикинула

– выходит: не до цветов теперь. Мужа на ноги нужно ставить. На неделю, посчитай-ка, – три курочки да яичек две дюжины. . Снабжение у нас тогда неважное было. Значит, с базара все это. Так за два-то года все, что есть в доме, –

все на базар и перетаскаешь.

Вот она цветы свои совсем оставила, купила инкубаторных цыплят сорок штук, кормов достала. С курами

Ольга Сергеевна никогда не занималась – из городских она. Ну, да ведь, может, и лучше, что не занималась. В

наше-то время никакое дело не секрет. Женщина она грамотная – в институте английский язык преподает. Взяла в библиотеке книжек по куриному вопросу, обставила все по-научному, и так-то славно дело у нее пошло.

Когда Илья Парамонович первый раз из больницы домой пришел, у нее уже целая птицеферма на дворе.

Очень он слаб был тогда. И одышка, и боли, и ходить сам не мог. Вот она выведет его, на лавочку посадит, зерна ему даст кулечек и уйдет куда по хозяйству: а ты, мол, Илюша, сиди здесь, с курочками занимайся.

Ну он бросит им зерна горсточку: «Цып-цып-цып».

Они, понятно, сбегутся, клюют, петушки молодые дерутся.. А ему развлечение. И так-то куры привыкли к нему: бывало, он на порог, а они со всего сада к его скамеечке наперегонки.

После второй операции он уже покрепче стал. И ходил, и руками кое-чего мог работать. Другой раз и курятники почистит, и корму птице задаст. За два-то года так к этому делу приспособился, будто всю жизнь только курами и занимался.

А тут его и с инвалидности сняли. Выходили его врачи. И Ольга Сергеевна, конечно, не последнее слово в этом деле сказала. Опять стал молодец молодцом, еще крепче прежнего.

Пошел он к начальству.

– Как, – спрашивают его, – на берегу тебе работу подыскать или в рейс?

– Мне бы, – говорит, – в рейс. Очень я по реке скучаю.

А дело уже к лету. Флот в плавании. И команды укомплектованы с весны. Ну, посмотрели, поискали и подобрали ему буксирчик «Академик И. П. Павлов». По весне он пробоину получил и тут как раз из ремонта вышел.

– Возьмешь? – спрашивают.

– Возьму, – говорит. – Почему не взять? Пароход «И.

П. Павлов». И капитан И. П. Павлов... Чего же лучше-то?

Нарочно не придумаешь.

Посмеялись начальники, и он посмеялся. Взял пароход. А пароход, прямо сказать, не завидный. Прежде-то,

когда имя ему давали, числился он в первых рядах буксирного флота. И красавцем считался, и силачом. . Ну, да ведь это когда было-то? С тех пор столько воды утекло в океан. . И флот теперь не тот, и грузы не те. . Ну, однако, списывать тоже рано. Прибыль дает и план выполняет.

Приспособили его разгонным, на побегушках: там баржонку прихватит, там плотишко отведет, там на палубу возьмет сотню-другую тонн случайного груза. Беспокойное дело, конечно, ну, зато веселое: нынче здесь, завтра там, как в песне поется.. Все время в заботах, все время с народом... Не заскучаешь, одним словом.

Илье Парамоновичу это как раз по душе пришлось. И

то сказать – засиделся человек на берегу: два года то в палате, то с курами.

Вот он месяц поплавал и два. Попривык, вошел в колею и тут чувствует: не хватает ему чего-то. Все будто ладно. И команда подобралась хорошая, и с планом порядок полный, а все чего-то недостает.

Как-то раз привели мы баржонку в Атаманово. Дело к ночи было. Встали под кормой у дебаркадера, а на рассвете проснулся Илья Парамонович от петушиного крика.

Там у начальника пристани курочек с десяток и петух, такой горластый – беда.

Тут и понял Илья Парамонович, чего ему не хватает –

кур!

И с тех пор как на стоянке где курицу увидит, сразу в карманы пшено и на берег – кормить: «Цып, цып, цып...»

Так и стоит, пока все пшено им не скормит.

И тут запало ему в голову: у себя на буксире кур завести. Да ведь это сказать легко. А где их там заводить? В

клетках куры плохо живут, им разминка нужна, а на палубе не больно разгуляешься. Если на берег выпускать –

опять не годится: разбредутся, а потом и не соберешь их.

А нужно сказать – человек он дотошный.

Вот он, когда буксир принял, решил поглубже узнать: кто же такой И. П. Павлов, чье имя пароход носит? Знал он, конечно, что академик, большой ученый, а в чем его наука – одним ухом слышал, а толком, конечно, не знал.

Зашел он в библиотеку.

– Так и так, – говорит, – мне бы труды академика Павлова.

– Что это вы, Илья Парамонович, не по специальности книги берете? – смеется Люся, библиотекарша.

– Ну, как же не по специальности? Пароход-то мой

«Академик Павлов».

– Ой, верно, – говорит Люся, – а мне и ни к чему. Ну, сейчас подберу.

И подает ему стопку книг. Стал он их читать на досуге.

Сперва-то не больно у него пошло, а потом втянулся и вычитал там много полезных вещей. Узнал, между прочим, что академик над собаками опыты делал и над другими животными, и такую штуку заметил: вот если, скажем, собаку кормить по звонку, так она, как привыкнет, на этот звонок за версту будет прибегать. А в другой звонок позвонишь – она и ухом не поведет.