– Поезжайте прямо сейчас. Не ждите до утра.

– Не могу. У меня нет патрульной машины. Моя сломана, а на новую округ выделит деньги только в январе. –

Пэннел был огорчен и смущен. – Придется мне посылать туда машину из Санта-Терезы.

– А как насчет «скорой помощи»?

– Тоже приедет из Санта-Терезы. Но ведь если Джек мертв, она ему не поможет.

– Тут не одни только мертвые. Со мной раненый. – Я не стал называть фамилию Хэккета, поскольку еще надеялся доставить его домой сам, прежде чем эта новость станет известна. – Я привезу его в Родео-сити. Подождем патрульную машину и «скорую» у вас в управлении.

Эл Симмонс сел у стойки, открыто слушая окончание разговора. Когда я положил трубку, он сказал раздумчиво:

– Забавно, как все складывается в жизни. Джек занимал эту же самую должность в Родео больше пятнадцати лет. А

Рори Пэннел был его закадычным дружком.

– Что связывало Джека с ранчо Крага?

– Не очень-то хочется говорить. – Однако глаза его светились от желания все рассказать. – Джек мертв и все такое, а он женат. . был женат. Мне не хотелось бы, чтобы это дошло до миссис Флейшер.

– Другая женщина?

– Да. Я считаю, у Джека были свои хорошие качества, но он всегда за юбками бегал. Еще в самом начале пятидесятых волочился за бабенкой, что жила на этом ранчо. И

по-моему, своего он от нее добился. – Симмонс криво ухмыльнулся. – Заскакивает, бывало, ко мне, берет ящик пива и прямиком мчит туда на всю ночь. Да и как его винить за это: Лорел Блевинс была лакомый кусочек.

– А муж ее не возражал?

– Думаю, он и знать ничего не знал. Его подолгу не было. Скотину свою он всю зарезал. Когда не охотился, мотался по горам с этой штуковиной. . ну, как она у художников называется?

– С мольбертом.

– Вот-вот. Воображал из себя художника. А сами с женой и мальчонкой жили, как грязные индейцы, в этом сгоревшем домишке. Можно ли после этого винить бабенку за то, что она увлеклась Джеком? Пятнадцать лет назад он был красивым парнем, и денежки у него всегда водились. От владельцев доходных домов в Родео перепадало. Когда Блевинс бросил Лорел, Джек снял ей квартирку в одном таком доме у Мэйми Хейгдорн. Мне это сама

Мэйми и говорила.

– А что стало с Блевинсом?

– Так и уехал куда-то скитаться. Прирожденный был неудачник.

– А мальчик?

– Не знаю. Затерялся во всей этой суматохе.

«Лучше бы и совсем потерялся, – подумалось мне, –

чем возвращаться сюда и мстить за свое прошлое, которое он уже не в силах изменить даже с помощью обреза».

Я задал Симмонсу несколько наводящих вопросов о

Дэви, и Эл вспомнил его. По крайней мере, он видел, как мужчина или парень, сидевший за рулем зеленой малолитражки, свернул к ранчо вчера утром. Нет, он не видел и не слышал, чтобы тот возвращался оттуда этой ночью.

– А другая дорога оттуда есть?

– Есть перевал на северо-западе. Но там только на вездеходе можно проехать, особенно в такую непогодь.

С улицы засигналил Лэнгстон. Мне оставалось еще одно. Я позвонил в дом Хэккета в Малибу и сказал снявшей трубку Рут Марбург, что везу ее сына домой.

Она громко расплакалась. Затем начала задавать мне вопросы, но я прервал ее. Сказал, что мы едем на «скорой помощи». Хотя сын ее вроде бы не особенно пострадал, он совершенно без сил, весь вымок и сильно переохладился.

Хорошо бы она побеспокоилась, чтобы к нашему приезду в доме находился врач.

Я сказал ей, что приедем мы в шесть утра.

Глава 23

Помощник шерифа Рори Пэннел оказался тощим, костлявым мужчиной лет сорока с пышными каштановыми усами. Он очень сильно заикался. После известия о смерти

Джека Флейшера он, очевидно, стал заикаться еще сильнее.

Видно было, что Пэннел здорово расстроен. В ходе нашего разговора его большая правая рука то и дело непроизвольно опускалась на рукоятку револьвера, висящего у него на бедре.

Мне хотелось остаться в Родео-сити еще на некоторое время, поговорить с Пэннелом, Мэйми Хейгдорн и еще с кем-нибудь, кто мог бы помочь мне воссоздать картину прошлого. Выходило, что Джек Флейшер был весьма заинтересован в смерти Джаспера Блевинса. Однако сейчас вопрос этот имел только чисто теоретическое значение, и его можно было отложить. Самое главное было доставить

Стивена Хэккета домой.

Двое сотрудников управления шерифа из Санта-Терезы изъявили горячее желание сопровождать его домой. Дело это было относительно безопасным и простым, зато можно было рассчитывать на внимание прессы. Я напомнил им, что на ранчо Крага остался лежать труп Джека Флейшера.

А где-то в горах, к северу оттуда, застреливший его парень, возможно, буксует в грязи.

Попрощавшись с Хэнком, я поехал в «скорой помощи»

на юг, сидя на полу подле носилок Хэккета. Ему стало получше. Ссадины и синяки на лице были смазаны мазью и заклеены, а через соломинку он выпил чашку крепкого бульона. Я задал ему несколько вопросов, не задать которых просто не мог.

– Лупа ударила Сэнди Себастьян?

– Да. Монтировкой по голове.

– Применяла ли она насилие по отношению к вам?

– Не то чтобы насилие. Но она обматывала всего меня лейкопластырем, пока парень держал меня на мушке. Замотала руки в запястьях и ноги в щиколотках, рот и даже глаза – Вынув из-под одеяла руки, он коснулся своих глаз. – Потом они затащили меня в багажник ее машины.

Чертовски неприятно там находиться. – Он приподнял голову. – Как давно все это началось?

– Примерно тридцать шесть часов назад. Имела она против вас что-нибудь конкретно?

Он ответил медленно:

– Должно быть. Но не могу взять в толк, что именно.

– А парень?

– Я вообще ни разу не видал его до этого. Вел себя как сумасшедший.

– В каком смысле?

– Мне показалось, он сам не ведает, что творит. Один раз даже положил меня поперек рельсов. Понимаю, со стороны это похоже на викторианскую мелодраму. Но он явно намеревался убить меня; хотел, чтобы задавило поездом. Девушка убежала, и он передумал. Отвез меня на. . в какое-то другое место и держал там как пленника. Большую часть дня – вечера? – он обращался со мной хорошо.

Снял лейкопластырь, позволил немного подвигаться. Дал воды напиться, хлеба с сыром. Конечно, обрез был всегда при нем. Сам лежал на нарах, а меня держал на прицеле. Я

сидел на стуле. Вообще-то я не из трусливых, но спустя определенное время это начинает действовать на нервы. Я

не мог никак понять, что у него на уме.

– Он говорил о деньгах, мистер Хэккет?

– Это я о них говорил. Предлагал ему крупную сумму.

Он заявил, что деньги ему не нужны.

– А что ему было нужно?

Хэккет долго не отвечал.

– Мне показалось, он и сам этого не знает. Он словно бы находился в каком-то летаргическом полусне. Вечером выкурил сигарету с марихуаной и еще больше захорошел.

Казалось, ему хочется испытать что-то такое мистическое.

И я был для этого подвернувшимся под руку подходящим материалом.

– Он так сказал?

– Не совсем так. Подал это как шутку. Дескать, он и я должны образовать музыкальную группу. Предлагал несколько названий, например, «Жертвоприношение», – голос Хэккета сошел на нет. – Это уже были не шутки. Считаю, что он намеревался убить меня. Но прежде хотел как можно дольше понаблюдать за моими страданиями.

– Для чего?

– Я не психолог, но, похоже, он считал, что я заменяю ему отца. В конце, когда он сильно накурился марихуаны, начал называть меня «папа». Не знаю, кто был или есть его настоящий отец, но парень наверняка ненавидит его.

– Его отец погиб под колесами поезда, когда мальчику было три года. И он видел, как это произошло.

– Бог ты мой! – Хэккет приподнялся на носилках. –

Тогда этим многое объясняется, правда?

– Он говорил об отце?

– Нет. Я не подводил его к такому разговору. В конце концов он задремал. Я хотел было уже броситься на него, когда вошел еще один человек – Флейшер? – думая, что там никого нет. Парень всадил в него заряд из обоих стволов. У того человека не было никаких шансов. Я выбежал из дома. Парень догнал меня и избил до потери сознания.

Хэккет опять лег на носилки и заслонил голову локтями, словно Дэви снова набросился на него с кулаками.

Остальную часть пути мы ехали молча. Прерывистое дыхание Хэккета стало ровнее и постепенно обрело ритм спящего человека.

Расстелив на вибрирующем полу одеяло, я тоже заснул, когда снаружи уже начало светать. Проснулся я в превосходном настроении. Стивен Хэккет и я возвращались вместе и живыми. Но страх у него не прошел. Во сне он постоянно стонал, закрывая голову руками.

Из-за холмов Малибу поднимался красный диск солнца. Машина «скорой помощи» остановилась перед знаком

«Частная собственность. Вход воспрещен». Водитель не знал, где сворачивать, и, постучав в окошечко, позвал меня в кабину.

Я сел рядом с ним. Санитар перешел к Хэккету. Мы нашли поворот налево и поехали вверх по склону к воротам. Было как раз начало седьмого. Когда мы переезжали через перевал, нас встретило сияние утреннего солнца, обрушив целую лавину ослепительного света.

Рут Марбург и Герда Хэккет вышли из дома вместе.

Лицо Рут было все в морщинах, глаза затуманились, но взгляд был радостным. Тяжело подбежав ко мне, она стиснула мне руку и поблагодарила. Затем повернулась к сыну, которого санитары вытаскивали на носилках из машины. Склонившись над ним, она осторожно обняла его, плача и причитая над его ссадинами.

Герда Хэккет стояла сзади. Она выглядела несколько уязвленной, словно Рут своими излияниями эмоций упрекала ее. Но она тоже подошла и обняла мужа, в то время как

Сидни Марбург и доктор Конверс стояли и смотрели на них. Был там еще и третий мужчина, лет за сорок, плечистый, с квадратным неулыбчивым лицом. Держался он так, будто был здесь главным. Когда Хэккет, пошатываясь, встал с носилок и сказал, что в состоянии дойти до дома сам, плечистый поддержал его. Доктор Конверс последовал за ними, выглядя довольно беспомощным.

Рут Марбург удивила меня. На какое-то время я забыл об обещанных ею деньгах. Она же не забыла. Без всяких напоминаний с моей стороны она провела меня в библиотеку и выписала чек.

– Дату выплаты я проставила через неделю. – Она встала, помахав чеком в воздухе, чтобы просохли чернила. – Такую сумму я в банке не держу. Я переведу некоторые фонды и продам несколько ценных бумаг.

– Можно не спешить.

– Хорошо. – Она протянула мне узкую полоску желтоватой бумаги. На ней была проставлена обещанная ею сумма.

– Вы необыкновенная богатая женщина, – сказал я. –

Большинство из них удавятся за пару центов.

– Я не всегда была богатой. А сейчас денег у меня больше, чем я в состоянии потратить.

– У меня теперь тоже.

– А вот на этот счет советую не обольщаться. В наши дни сто тысяч – пустяковая сумма. Да еще дядюшка Сэм срежет добрую половину на налоги. Последуйте моему совету и вложите оставшееся в недвижимость. И тогда спокойно наблюдайте, как они будут у вас расти.

Я почему-то не думал, что поступлю именно так. Чек я убрал в бумажник. Он как-то по-особому возбуждал меня, и мне это не нравилось. Возбуждение это акцентировалось ощущением смутной подавленности, словно каким-то непостижимым образом я стал принадлежать этому чеку, а не он мне.

Протянув руку, Рут Марбург коснулась моей щеки. Это был жест не поощрения, но обладания.

– Вы рады, Лью? Можно мне называть вас Лью?

– Да и да.

– Нет-нет, вы что-то не рады. А должны бы радоваться.

То, что вы сделали для нас, – замечательно. Я навеки благодарна вам.

– Хорошо. – Хотя на самом деле мне не было так уж хорошо. Даже ее повторяющиеся изъявления благодарности казались мне утонченной формой обладания; она словно бы не давала, а брала.

– Каким же образом вам удалось все провернуть? –

спросила она.

Я рассказал ей, очень кратко, каким образом – от

Флейшера до Альберта Блевинса и Элмы Краг – я вышел на развалюху-ранчо, куда был увезен ее сын, и что я там обнаружил.

– У вас была ужасная ночь. Должно быть, вы совсем без сил. – Она вновь коснулась моей щеки.

– Прошу вас, не делайте этого.

Она отдернула руку, словно я попытался укусить ее.

– В чем дело?

– За этот чек вы купили себе сына. Но не меня.

– Я не вкладывала в этот жест никакого смысла. Сделала это чисто по-дружески. Ведь по возрасту я вам в матери гожусь.

– Черта с два – в матери.

Она предпочла расценить мои слова как комплимент, который смягчил ее оскорбленные чувства.

– Вы в самом деле устали, правда, Лью? Спали вы хоть немного?

– Немного.

– А знаете что? Почему бы вам не лечь и не поспать прямо сейчас? Места у Стивена с Гердой достаточно.

Приглашение было настолько заманчивым, что меня потянуло зевать, как алкоголика к рюмке. Но я ответил ей, что предпочитаю спать в собственной постели.

– Вы очень независимы, не так ли, Лью?

– Думаю, что да.

– Я сама иногда чувствую себя такой же. Хотелось бы только, чтобы Сидни хоть немного стал таким. – Она говорила, словно мать о своем отсталом сыночке.

– Кстати, о Сидни. Не мог бы он подвезти меня? Моя машина на стоянке в долине.

– Разумеется. Я скажу ему. Да, и еще одно, пока вы не уехали. С вами хочет поговорить мистер Торндайк.

Она вышла и привела с собой плечистого мужчину.

Торндайк отрекомендовался как агент ФБР по особым поручениям. Рут оставила нас в библиотеке одних, и

Торндайк попросил меня все рассказать ему, записав мое повествование на карманный диктофон.

– Не хочу критиковать ваши действия, – сказал он, –

поскольку все обошлось. Но это неразумно – идти против похитителя с одним школьным наставником. С вами могло произойти то же, что и с Флейшером.

– Я знаю. Но это похищение – особое. Считаю, что он не стал бы стрелять в Лэнгстона.

– Как бы там ни было, такой возможности ему не представилось.