пятнадцатитысячетонный красавец крейсер, последнее

слово военного судостроения, с тремя мощными боевыми башнями, двенадцатью тяжелыми, трехсотсорокамиллиметровыми орудиями, дальностью боя в тридцать два километра, шестью торпедными аппаратами, четырьмя самолетами и скоростью хода в пятьдесят узлов.

Капитан узнал его.

Несколько поодаль от крейсера, в стороне, возвышался огромный океанский четырехтрубный пароход.

– Убрать разведчик! Три десятых хода! – отдал команду капитан.

Он нажал кнопку возле небольшого овального экрана под щитом управления. На экране показалась камера носовой ультразвуковой пушки. Главный акустик – толстяк

Чижов – сидел в кресле. Перед ним светился экран, и на нем вырисовывались четкие силуэты дымящего крейсера и парохода со множеством снующих вокруг них катеров, шлюпок, вельботов. Высоко в небе хищно кружил большой белый, с яркими красными кругами под крыльями, самолет.

– Приготовиться к бою! – отдал команду капитан. – По крейсеру! Цель – металл! Только металл! Людей не трогать!

– Есть готовиться к бою, только по металлу! – подтвердил Чижов, торопливо что-то подвинчивая, поднимая, передвигая.

– Бить по днищу до ватерлинии! На пять десятых мощности! Внимание!

На глубине пятисот метров подлодка тихо приближалась к закованному в сталь судну, грозно ощетинившемуся во все стороны длинными мощными стволами орудий.

На экране ясно видны были маленькие фигурки людей, хлопотавших на палубе, силуэты офицеров, наблюдавших с командного мостика поверхность океана в той стороне, откуда сейчас тихо подходил «Пионер».

На пароходе две лебедки с одного борта поднимали из воды и сворачивали в цилиндр широкую, почти во всю длину судна, полосу металлической сети с пустыми гигантскими ячеями… Видно было, что и с другого борта парохода другие две лебедки заняты были тем же делом.

Было ясно, что пароход – техническая база крейсера – извлекал остатки неиспользованной сети.

– Стоп! – приказал капитан, и подлодка тотчас остановилась на месте. – Внимание! – отдал капитан команду

Чижову. – Целься! Звук!

Отсек носовой ультразвуковой пушки, за ним центральный пост управления и, наконец, весь огромный подводный корабль наполнился сдержанным музыкальным гудением, словно от работы мощной динамо-машины.

В первую минуту во внешнем виде крейсера ничего не изменилось. Ультразвуковая пушка работала лишь на пяти десятых своей мощности.

Вдруг среди офицеров на командном мостике крейсера возникло движение. Словно сорванные ветром, они быстро сбежали вниз. Нос и корма крейсера постепенно стали подниматься кверху, его середина – уходить вниз, и стройные, почти изящные линии бортов стали все заметнее принимать форму дуги. Началась паническая беготня людей по палубам.

Весь силуэт корабля – от киля до радиоантенны – был ясно виден на экране подлодки. На глазах у капитана и

старшего лейтенанта середина подводной части крейсера стала растягиваться, расползаться, словно глина. Спустя лишь одну минуту после начала ультразвуковой атаки середина обращенного к подлодке борта корабля неожиданно и сразу вдавилась внутрь его, потом вдруг, как огромный пузырь, лопнула, и гигантская струя воды ворвалась в трюмы, в машинное отделение, в артиллерийские погреба.

Крейсер сразу осел, в несколько секунд набрав чудовищную порцию воды. Не помогли ни подводные противоминные утолщения бортов, ни многочисленные водонепроницаемые переборки. Мощный поток воды сделался полновластным хозяином своей добычи – великолепного крейсера, красы и гордости императорского восточноазиатского флота…

– Прекратить звук! – отдал команду капитан и, повернув бледное лицо к старшему лейтенанту, добавил: – Надо дать людям время для спуска шлюпок.

Крейсер медленно погружался своей серединой в воду, все выше задирая кверху нос и корму. Один за другим слетали на воду катера, моторные лодки, вельботы, шлюпки и быстро наполнялись людьми. Со всех сторон к погибающему кораблю неслись многочисленные мелкие суда, работавшие до сих пор на море поодаль от него, и спасательные шлюпки с парохода.

– Разрешите доложить, – послышался позади голос

Плетнева.

Радист стоял в дверях с пачкой радиограмм.

– Что там у вас? – отрывисто спросил капитан.

– Крейсер «Идзумо» непрерывно шлет сигналы о бедствии. Сообщает, что тонет. Говорит, что по неизвестной

причине правый и левый борта расползаются, открыв доступ воде.

– Хорошо. Принимайте дальнейшие сообщения. Капитан вновь повернулся к экрану. Все палубы уже очистились от людей. Лишь одинокая приземистая фигура командира крейсера продолжала неподвижно стоять на верхнем мостике. Вот он прощально приложил руку к козырьку. Вся масса мелких судов, скопившихся около медленно погружавшегося корабля, сразу широким веером рассыпалась далеко вокруг него.

– Ясно, – проговорил капитан. – Все сошли с корабля.

Пусть теперь расплачивается за всех один этот волк! Звук!

– резко скомандовал он главному акустику. – На полную мощность!

Все помещения подводного корабля наполнились величественной симфонией потрясающей силы.

* * *

Через полчаса «Пионер» стремительно мчался к югу и вниз, созывая на сборный пункт всех членов команды, оставленных им в глубинах океана на время битвы с коварным врагом.

ГЛАВА 10

ДВА РАЗГОВОРА

Отразив коварное нападение, экспедиция еще семь суток оставалась на месте сражения и успешно закончила начатые исследования. Полученными результатами особенно был доволен Шелавин.

Наличие электродвижущей силы в слоях океанического дна было подтверждено и всесторонне изучено им, и это обстоятельство распалило изобретательскую фантазию

Марата до необычайных размеров. Он уже носился с проектом организации огромных придонных электроаккумуляторных батарей, собирающих и накапливающих непрерывно возникающую в толщах морского дна электроэнергию и потом передающих ее на сушу для промышленных, транспортных и бытовых целей. Марат сумел заразить своим энтузиазмом даже Шелавина и превратить его в яростного сторонника и защитника своего проекта. В

стенгазете появилась статья Шелавина, в которой он громил скептиков и маловеров, сомневавшихся в практическом значении проекта.

Дискуссия разгоралась, как пожар, и Марат чувствовал себя на вершине счастья.

Подлодка шла теперь в полосе соприкосновения двух параллельных течений – теплого поперечного, идущего с запада, от Фолклендских островов, на восток, к берегам

Южной Африки, и другого – широкого холодного течения мыса Горн, которое идет в том же направлении, тесно соприкасаясь с теплым, и составляет атлантическую часть великого непрерывного кольца восточного течения, опоясывающего в этих высоких широтах весь земной шар.

Как и во всех случаях соприкосновения холодных и теплых течений, эти области и над поверхностью океана и в глубинах отличаются многими физическими и биологическими особенностями. В атмосфере здесь чаще всего наблюдаются штормы, туманы, большая облачность, дожди, а в водах океана – исключительное богатство и разви-

тие жизни, начиная от планктона (микроскопические организмы, пассивно плавающие на поверхности и являющиеся питательной основой для жизни всей фауны поверхностных вод) и кончая самыми крупными видами морских животных.

Как далеко сказывается влияние этих условий в глубинах океана? Какие новые, не известные еще науке виды водных организмов можно там найти? Как распространяются здесь холодные течения, зарождающиеся у ледников

Антарктического материка под влиянием таяния льдов и в результате усиленного теплового лучеиспускания в южных антарктических областях Атлантического океана? Каков здесь в действительности рельеф дна и как он влияет на движение глубинных вод и на распределение температуры в них?

Все эти и множество подобных им проблем стояли перед научной экспедицией подлодки. Кипучая работа шла не только на частых, хотя и кратковременных остановках, но и во время движения корабля – в его лабораторияхкабинетах и даже у бортовых окон. Медленно двигаясь на трех десятых хода и зажигая на безопасных глубинах мощные прожекторы, подлодка привлекала к себе множество водных организмов, и на долю Сидлера, помощника

Шелавина, одновременно художника и кинооператора экспедиции, выпала чрезвычайно увлекательная работа.

В эти дни Павлик не отходил от Сидлера, восхищаясь всем, что появилось в мощном луче прожектора, а также быстротой и искусством, с которым все это запечатлевалось немедленно на кинопленке или на листах альбома карандашом или красками художника.

Вообще настроение у Павлика последние дни было исключительно радостное: капитан сообщил ему, что, по сведениям Главного морского штаба, отец Павлика уже совершенно оправился от ран, полученных им при крушении «Диогена», и скоро будет выписан из больницы. Хотя отец и не знает подробностей спасения Павлика, но все

радиограммы Павлика переданы ему, и он теперь вполне спокоен за жизнь сына.

Павлик ходил все эти дни окрыленный счастьем. Это состояние счастья и непрерывного восхищения окружающим в конце концов привело к неожиданному результату.

Запершись на целый день в каюте Плетнева, где он жил с момента своего появления в подлодке, Павлик в один присест, не отрываясь от стола, разразился длиннейшей поэмой, в которой торжественно воспел все величие океана, его красоты, его богатства, его таинственную жизнь и покорение его советскими людьми…

Радист входил в этот день в свою каюту на цыпочках, едва дыша, и под величайшим секретом рассказал Марату, Скворешне, интенданту Орехову и коку Белоголовому, что «мальчик сочиняет какие-то стихи» и что «он прямо не в себе и горит от вдохновения…»

К концу дня уже весь экипаж подлодки знал о поэме и ждал ее появления с возрастающим нетерпением.

Поздно ночью, когда, вернувшись с вахты, Плетнев тихонько, как мышь, раздевался и готовился лечь, Павлик наконец поставил точку, бросил перо, откинулся на спинку стула и с наслаждением, закрыв глаза, потянулся. По всему было видно, что великий труд окончен, и опустошенная, обессилевшая душа творца жаждет лишь покоя и отдохновения… Однако уже через несколько минут, предварительно взяв у радиста страшную клятву, что он «никому-никому не расскажет», Павлик, стоя посреди каюты, все больше и больше разгораясь и потрясая поднятой рукой, читал ему свое творение. Изборожденное глубокими морщинами, словно вспаханное трактором поле, лицо

Плетнева было в непрерывном движении. Он не мог прийти в себя от восторга, ежеминутно прерывая чтеца восхищенными возгласами:

– Как, как?.

И мощь великая твоя

Низвергнута советским человеком.

– Замечательно! Я тебе говорю, что это замечательно, Павлик! Ты должен напечатать это в нашей стенгазете!

Да-да… Непременно! Немедленно.

– Правда, Виктор Абрамович? – немного смущенный, но с сияющими от счастья глазами, спросил Павлик. – Вы действительно так думаете?

– Обязательно, Павлик! Обязательно! Сейчас же иди к

Орехову и попроси его перепечатать на машинке. А потом передадим в редакцию стенгазеты.

Павлик постоял в нерешительности, потом заявил:

– Знаете, Виктор Абрамович… а вдруг не примут? А

через Орехова все узнают…

– Что значит – не примут? Примут. Я тебе говорю, что примут! Такую вещь? Обязательно напечатают! Я сам скажу редакции! Вот!

Но Павлик отрицательно качал головой: поэт заупрямился. Плетнев пошел на уступку:

– Ну, тогда знаешь что? На подлодке есть еще одна пишущая машинка – у Горелова. Пойди к нему и попроси.

Он тебе не откажет.

Павлик просиял:

– Вот это идея! Федор Михайлович мне не откажет. Я

сам буду печатать! Я умею писать на машинке. И Федор

Михайлович уж никому не расскажет.

На том и порешили. Павлик провел ночь очень неспокойно и задолго до побудки уже был на ногах.

После завтрака, из деликатности подождав четверть часа – мучительно долгих пятнадцать минут! – он с замирающим сердцем постучал в дверь каюты Горелова. Никто не ответил, и Павлик постучал второй раз.

Горелов появился в дверях хмурый, как будто встревоженный, но, увидев Павлика, улыбнулся:

– Входи, Павлик, входи. Садись. Что скажешь? – Он запер дверь и усадил Павлика против себя.

– Федор Михайлович, – краснея и запинаясь, начал

Павлик, – я тут написал одну вещь – стихотворение… для стенгазеты. Но его нужно перепечатать на машинке. Позвольте мне воспользоваться вашей машинкой. Я сам буду печатать. Я умею. Вы разрешите, Федор Михайлович?

Улыбка исчезла с лица Горелова. Он вскочил со стула и два раза быстро прошелся по каюте, но уже в следующее мгновение, улыбаясь, повернулся к Павлику:

– Ну что ж, валяй, Павлик! Нельзя отказать в такой безделице поэту. Я сам хотел было сейчас поработать, но ради такого дела…

– Спасибо, Федор Михайлович! – расцвел Павлик. –

Большое спасибо! Только, пожалуйста, никому-никому не говорите.

– Уж будь спокоен.

Через минуту мягкое стрекотание пишущей машинки наполнило каюту.

– Такой старый «ундервуд», а как легко работает! –

восхищался Павлик в интервалах. – Я думал, у вас маленькая, портативная, а она вон какая огромная!

– Да… – ответил Горелов, не отрываясь от книги, в которую, казалось, целиком погрузился. – Она у меня давно.

Я к ней очень привык.

Машинка снова застрекотала. Но Павлик был вежливый мальчик. Ему показалось, что Горелову скучно в молчании, и он деликатно сказал:

– И я в Америке привык к «ундервудам». И писал на них и даже разбирал, чистил. Только там они теперь все маленькие, компактные. А старых моделей я почти не встречал. У них, вероятно, много лишних деталей?

– М-гм, – пробурчал, не отрываясь от книги, Горелов.