Опустив лицо на руки, Брусков застыл на стуле в неподвижности.

В каюте наступило долгое молчание. Изредка сквозь опущенную крышку люка глухо доносились голоса Мареева и Володи из нижней камеры.

Мареев показался в люке неожиданно, почти испугав

Брускова и Малевскую.

– Ты уже встал, Михаил? Ну, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, Никита… Очень хорошо… Я собирался спуститься к тебе…

– Мы с Володей уже порядочно успели… Зарядили аккумуляторы, проверили моторы, буровой аппарат… Ну, что же, пойдём, Михаил! Работы ещё много… А как у тебя, Нина?

– Сейчас кончу.

– Прекрасно!. Потом возьми на себя продовольственный вопрос.

– Хорошо. Через десять минут займусь этим.

– Ну, идём, Мишук!

Он пристально посмотрел на Брускова.

– Ты что-то неважно выглядишь… Может быть, ты лучше полежишь, отдохнёшь?

– Да нет же, Никита! – торопливо возразил Брусков. – Я

прекрасно себя чувствую… Пойдём, пойдём…

Но у самого люка он вдруг остановился.

– Одну минуту, Никита! Ты решил уже? Я останусь с тобой?

Мареев в нерешительности развёл руками.

– Право, не знаю… совершенно ли ты здоров? Нина! Ты ведь вроде врача экспедиции… Как ты думаешь, он совершенно оправился?

От этого неожиданного вопроса Малевская на мгновение растерялась, но потом твёрдо и решительно сказала:

– Да! Он совершенно здоров! Но имей в виду, Никита, я возражаю против моего отъезда в торпеде… Я не менее здорова, чем Михаил, и у меня не меньше права остаться здесь. Я прошу тебя не отправлять меня. Я дождусь с тобой помощи с поверхности…

Мареев пристально смотрел на Малевскую, потом перевёл глаза на Брускова.

– Я говорил уже тебе, Никита, – невнятно сказал Брусков. – Я не могу… не могу появиться на поверхности…

оставить тебя…

Он замолчал.

В мучительном раздумье стоял Мареев. Потом покачал головой.

– Вы мне задали тяжёлую задачу, друзья мои… Но если

Михаил настаивает, если он здоров, то отправиться должна будешь ты, Нина!

– Никита! – бросилась к нему Малевская. – Почему?

Почему именно я? Почему такая несправедливость?

– Нина… – Мареев взял её руки. – Нина, я знаю всё, что ты скажешь… Да, это несправедливость! И всё-таки я не могу нарушить правила: «Женщины и дети – первыми в шлюпку!» Это долг. Это обязанность каждого командира в момент крушения судна.

– До каких же пор! – в отчаянии и бессильной ярости закричала Малевская. – До каких пор вы будете проводить эту унизительную грань между мужчиной и женщиной? До каких пор вы будете считать женщину второразрядным человеком?

Мареев криво усмехнулся и сказал тихо:

– До тех пор, дорогая, пока женщина является носительницей нашего будущего, наших будущих поколений, счастливых, радостных людей страны социализма… Можешь ли ты считать это второразрядным?. В этом, я думаю, новый смысл старого правила о шлюпке. Может быть, я ошибаюсь, но я верю…

Малевская закрыла лицо руками и опустилась на стул.

Плечи её вздрагивали.

– Успокойся, Нина, – продолжал Мареев всё так же тихо. – Подумай, и ты поймёшь, что иначе нельзя… Кроме того, Михаил здесь нужен как радист.

Он с усилием повернулся к Брускову.

– Пойдём, Михаил!

К часу ночи большая часть работы была закончена.

Мареев отправил товарищей спать. Малевская и Володя нуждались в отдыхе перед отправлением в дорогу, особенно перед долгим и тяжёлым маневрированием, связанным с выходом торпеды из снаряда и переходом её на вертикаль. Брускова тоже нельзя было переутомлять.

Мареев остался один в нижней камере. Надо было наполнить кислородом резервуар и баллон, проверить аппарат климатизации, доделать некоторые мелочи. Он продолжал работать со все возрастающей энергией.

Наконец сделано последнее, и он остался одиноким в безмолвии недр, в мёртвой тишине слепых глубин. Идти спать? Сна не будет – это Мареев твердо знал. Он провёл рукой по лбу, постоял минуту, потом погасил все лампы, оставив лишь одну, самую слабую, и опустился на мягкие, зашитые в мешки связки неиспользованных проводов.

Как будто сам собой открылся в душе какой-то клапан, и мысли, чувства, образы ринулись на свободу и заполнили камеру. И сразу из этого хаоса выплыл и властно всё закрыл собой один образ – бесконечно милый и родной… И с ним надолго остался Мареев в тишине этой ночи, прощаясь с жизнью, со всеми незавершёнными и захватывающими планами, с мечтой об ослепительном, неизведанном ещё счастье, так неожиданно найденном здесь, в мёртвых глубинах, и здесь же потерянном… Время остановилось, как будто прислушиваясь к тому, что происходит в душе Мареева. Иногда он выпрямлялся, привычно проводил рукой по лбу и вновь опускал голову на руку.

Лёгкий скрип приподымающейся люковой крышки наполнил камеру грохотом поезда в туннеле. Мареев вскочил и, стремительно подавшись вперёд, замер на месте. Малевская тихо спускалась по лестнице, придерживая одной рукой опускающуюся над ней крышку люка. Так она простояла несколько мгновений, пока в слабом свете лампочки разглядела горящие глаза и окаменевшее движение

Мареева.

Она приблизилась к нему.

– Никита… – Её голос был чуть слышен и дрожал. –

Никита… Я не могла заснуть… Я хотела ещё раз поговорить с тобой…

Мареев молчал.

– Никита… Ты должен изменить решение…

Неповинующимися губами Мареев с трудом произнёс:

– Это невозможно…

– Никита… пойми… Я не могу уйти отсюда…

– Я понимаю, Нина… – медленно сказал Мареев. –

Через несколько часов мы расстанемся… Ты унесёшь с собой… мою любовь… Я могу это сказать тебе теперь…

Да, я люблю тебя…

Малевская вздрогнула. Мареев порывисто обнял её и прижал к себе.

– Я люблю тебя, Нина… – шептал он, склонившись над ней. – Я жил до сих пор полной, насыщенной жизнью. Мне казалось, что я беру от неё всё, что она может дать. Но ты открыла мне новую, такую яркую, такую ослепительную страницу её. Почему же ты молчишь?..

Малевская как-то по-детски рассмеялась. Её тихий смех, казалось, приподнял непроницаемые толщи над ними, наполнив весь мир радостью.

Они долго взволнованно говорили, в неутолимом желании всё сказать, о радости зарождавшейся любви, о новых планах, о будущем счастье…

Чёрная, непроницаемая тьма лежала вокруг снаряда.

– Никита, – нерешительно прошептала Малевская, –

надо идти.

– Да, Ниночка, – с усилием ответил Мареев.

– Никита… Я теперь останусь? Правда?

Мареев покачал головой.

– Нет, Нина, – сказал он тихо и твёрдо, – ты отправишься с Володей. Иди, не беспокойся обо мне. Я твёрдо убеждён, что всё кончится благополучно. Бурильщики вовремя доберутся до снаряда… подадут нам кислород…

Мы дождёмся окончания шахты и выберемся отсюда… Это будет, Нина! Иди и жди меня!..

Глава 25. ВОЛОДЯ ПЛАТИТ ПО СТАРЫМ ДОЛГАМ

Понадобилось больше четырёх часов, чтобы вывести торпеду из снаряда и направить её вверх точно по вертикали.

Лишь теперь, после окончания взволнованных сборов, последних тяжёлых минут прощания, напряжённой работы в торпеде, Малевская и Володя смогли подумать об отдыхе.

Впрочем, вопрос об отдыхе, по-видимому, меньше всего интересовал Володю. Он был взбудоражен, его голос звенел, щеки пылали, радостно сверкали глаза.

– Ну, Нина, ты теперь садись на скамеечку и отдыхай, а я на этих пакетах устроюсь. Хорошо?. Я сейчас достану тебе чего-нибудь поесть… Бульону хочешь? Или какао?

Он чувствовал себя в торпеде по-хозяйски, свободно, заботливо ухаживал за Малевской, стараясь помочь ей в необычной для неё обстановке. Всё было ему здесь знакомо и близко. После памятного путешествия в торпеде с Брусковым нынешний рейс казался ему совсем не сложным.

Тепло, по родному гудели моторы, тихо скрежетали буровые ножи и коронка, за стенкой уютно шуршала размельчённая порода, спускаясь по виткам архимедова винта вниз, под могучие колонны давления…

Они уселись в самых необычайных позах: Малевская –

на краешек узкой откидной скамеечки, а Володя – на груде пакетов с продовольствием, сложенных вокруг стены центральной камеры. Стоять же можно было, лишь вплотную прижавшись друг к другу, на тех крошечных пространствах пола, которые оставались свободными.

Володя возился, поудобнее усаживаясь, поглядывая на приборы и аппараты, всё в том же необычайном возбуждении. Оно переполняло его, и он непрерывно болтал.

– Как я рад, что мы наконец отправились!

– Да… – нехотя отозвалась Малевская, – я вижу… – и, помолчав, добавила: – И Никита Евсеевич и Михаил тоже видели это. Ты рад, что вырвался из снаряда?

– Ну да! – ответил Володя, думая о чём-то своём. –

Жалко, что раньше не вспомнили про торпеду.

Малевская замолчала. У неё чуть дрогнули губы. Володя тоже молчал и, прищурив глаза, о чём-то думал.

– Никита Евсеевич смеялся и даже сказал Михаилу:

«Володьке-то, верно, до смерти надоело с нами… Смотри, как он счастлив!» – тихо сказала Малевская.

Всё с тем же сосредоточенным видом Володя поправил:

– Не с вами надоело, а в снаряде.

– Почему ты, Володя, всё кричал напоследок: «Не прощайте, а до свидания! Держитесь подольше!». Ты думаешь, их спасут? Скажи, почему ты так кричал?

Малевская открыла глаза и с жадным, почти болезненным нетерпением смотрела на Володю. Утихшее было возбуждение опять овладело Володей. Он посмотрел на

Малевскую, потом стремительно перегнулся к ней и звенящим голосом сказал:

– Уверен, что спасут! Уверен, уверен! Не скучай так, Ниночка! Их обязательно спасут!

Ошеломлённая этим порывом, Малевская не знала, что сказать. Не дожидаясь ответа, Володя неожиданно и деловито спросил:

– Скажи, пожалуйста, Нина, кто теперь наш начальник?

Малевская опять закрыла глаза.

– Не знаю, Володя… Я не думала… Зачем тебе понадобилось знать это?

– Нужно, – упрямо кивнул головой Володя, нахмурив брови. – Наверное, уже не Никита Евсеевич? Правда? Ведь мы идём на поверхность, а там начальник Цейтлин…

Правда?

– Вот нашёл себе заботу! – слабо усмехнулась Малевская. – Тебе не всё равно?. Пожалуй, ты прав, что Цейтлин…

– Ну, вот, – расцвёл Володя, – это очень важно.

Он помолчал, точно борясь с собой, не решаясь и порываясь что-то сказать. Наконец он почувствовал, что не в силах совладать с тем, что переполняло его.

– Это очень важно, Нина… Никита Евсеевич запретил бы. Я знаю, обязательно запретил бы. А Цейтлин разрешит…

– Говори толком, Володя! Что разрешит? Что важно? –

нетерпеливо сказала Малевская.

– Чтобы торпеда вернулась обратно к снаряду! – выпалил Володя. Размахивая от возбуждения руками, он продолжал: – Я хочу, чтобы торпеда вернулась и вывезла всех из снаряда! Ты понимаешь? Сначала одного, например

Михаила, потом Никиту Евсеевича… Правда, хорошо будет? Ну, скажи! Что же ты молчишь?

– Ты всё выдумываешь, Володька! – произнесла ошеломлённая Малевская. – Как она пойдёт обратно? Кто её поведёт?

– Да я же и поведу! – вскочил с места Володя, поражённый её непонятливостью. – Ну, конечно, я! Ну, как ты не понимаешь? Я тебя отвезу, а потом поеду за Михаилом, привезу его, и опять спущусь за Никитой Евсеевичем! Как на такси!

Он залился неудержимым счастливым смехом.

– Подземное такси! Нина! Я буду шофёром подземного такси! Ха-ха-ха!.. Вот здорово!

Он был в восторге от этого смешного сравнения.

– Ту-ту-ту! Такси подкатывает… Где тут пассажиры?

Пожалуйте! Вам куда? На улицу Горького? Ту-ту-ту…

– Перестань глупости городить, Володька! – рассердилась Малевская. – Ты с ума сошёл! Кто тебя пустит? Замолчи сейчас же, глупый мальчишка!

Но руки у неё дрожали, лицо покраснело, глаза растерянно смотрели на взбудораженного Володю.

– И совсем я не глупый… Только напрасно я тебе это рассказал… Спросим у Цейтлина! Вот, спросим у Цейтлина! Увидишь, что он разрешит! Ты просто не понимаешь…

У Малевской глаза сделались тёплыми, влажными.

Взволнованная, она притянула к себе Володю, обняла, прижала к себе.

– Не дуйся, Володюшка, милый! Ты хороший, славный мальчик… – Из стиснутого горла с трудом пробивались слова. – Только это невозможно… Нет… нет… Это слишком опасно… Не думай об этом…

Её голос дрогнул. Она замолчала.

– Ну, что тут опасного? Честное пионерское! Это же просто, как педальный автомобиль! Ведь торпеда пойдёт по старой, уже проложенной дороге. Она никуда с неё сбиться не сможет. Ну, как ты не понимаешь? И пеленгатор работает, и всё в порядке. И я уже раз привёл торпеду, когда всё было хуже. И теперь я вывел торпеду на вертикаль.

Ты только два раза мне помогла, но я же не просил тебя, я сам сделал бы всё… Ведь правда?

Малевская молчала, грустно глядя мимо Володи. У

Володи защемило сердце, и он торопливо, горячо продолжал:

– Ну, знаешь что? Я буду теперь один вести торпеду, а ты только смотри… Вот увидишь! Почему ты мне не веришь? Что, я хуже тебя знаю торпеду?

У радиоаппарата, одновременно с тихим гудком, зажглась зелёная лампочка: вызывал снаряд. Малевская поднялась, чтобы включить репродуктор. С неожиданным испугом Володя схватил Малевскую за руку и, густо покраснев, быстро и взволнованно зашептал:

– Нина, послушай… Только ты ничего не говори Никите Евсеевичу! Обещай мне! Он вдруг захочет быть нашим начальником и запретит. Я тебе доверил… Пожалуйста!

– Хорошо, хорошо, обещаю.

Голос Мареева звучал бодро, хотя слышно было, что дышит он прерывисто, с трудом. Он сообщил, что у них всё благополучно, по-старому. Они с Брусковым решили держаться на минимуме кислорода и для этого будут побольше спать, меньше двигаться, жить мирно и не спорить: для споров тоже нужен кислород… Как поживают Нина и

Володя? Как идёт торпеда?

Беседовали минут десять и разъединились.

– Ниночка, – сказал вскоре после этого Володя, – я всё-таки поговорю с Цейтлиным. Ведь можно? Правда?