Грохнув, в боку ракеты откинулся люк. Упала вниз лестница.
— Идем.
— За вами.
Блистающий Шар впорхнул в люк. Жогину пришлось всходить по раскачивающейся лестнице. Он поднялся и прошел мимо Шара. Звеня и постукивая, вползла сама собой лестница и свернулась. Прихлопнулся люк и, вращаясь, закрылся прочно.
— Садитесь в кресло, — предложил Блистающий Шар и разъяснил: — Наш путь будет равноускорен.
Он висел в пустоте тускло светившегося нутра ракеты.
Прошел гул. Кресло мелко дрожало. Жогин почувствовал себя каменным, тонн в пять весом. Даже увидел свое лицо — крупнозернистое, с блестками пластинок слюды. Такие же были руки.
— Ускорение, — равнодушно пояснил Блистающий Шар. И все громче, истошнее выли ракетные двигатели. С их воем принесся к Жогину визгливый голос отца:
— Почему-почему-почему ты не думаешь, что это было заданье-е?!
— Врешь! — кричал Жогин. А брат Петр менял яркую лампу, ввертывая десятисвечовку. Она горела у них в комнате всю ночь. — Зачем? — спрашивал его Жогин. — К чему тебе ночной свет?.. Что хочешь увидеть?
Жогин пришел в себя от рывка, от комкания невидимыми силами. Движение ракеты больше не чувствовалось. Она уже несла с собой каждую клетку его тела со скоростью, невозможной для постижения сознанием. Скорость проникала не в разум, глубже, рождая сладкую тревогу. Ту, которая является при падении во сне.
Этот полет и напоминал стремительное падение. Куда?.. А, не все ли равно, лишь бы дальше от гор, от жизни — прошлой! От отца...
«Стать богом? Что он под этим понимает?» Жогин, улыбаясь, огляделся: ряды приборов, блеск шкал, стрелки. Они роились, будто ночами ползающие светляки в теплой тайге Уссури.
Ракета была огромной. Она далеко уходила вперед, там теряла очертания и казалась длинным туннелем, ведущим куда-то. В новую жизнь?
Жогин так и понял: это переход от неудач, терзаний, глупых поступков в мир прямизны. Блистающий Шар так и сказал:
— Выпрямляю линию полета, искривленного притяжением вашего солнца.
...Стрелки приборов шевелились, ползали. Зеленые струи ракетных газов пробивались внутрь ракеты. Они кудрявились, окутывали Блистающий Шар и Жогина.
— Куда вы летите, скитальцы?
— Прямо, от планеты к планете, от звезды к звезде.
Прямо? Это же мечта каждого, бредущего в пути. Странное круглое существо не тратит времени на обходную криволинейную орбиту, в его ракете есть мощь для прямого полета. «Но почему он взял меня? — думал Жогин. — Кто он сам?»
— И мы ходили вашими путями, — отвечал ровным голосом Блистающий Шар.
— Но вы же машина, — возразил Жогин. — Хотя конструкция вашего тела, конечно, гениальна. А я стану богом? Зачем?
— Чтобы создать свой мир. Совершенны были те, что окружали вас на Земле?
— Люди? Ну, нет!
— Поговорим.
Блистающий Шар замолчал и стал меняться цветом.
Сначала он покрылся золотисто-красной пленкой, пошел вишневатыми отсветами. Жогин торопливо отодвинулся — от Блистающего Шара шло излучение. Горячее.
Шар раскалялся. Жогин осторожно поднес к нему ладонь и удивился: пышущего жара не было. Но излучение шло от Блистающего Шара. Оно ощущалось упругим и даже липким: Жогину хотелось крепко отереть лицо.
Блистающий Шар заговорил:
— Я гуманоид, как и вы, имя мое Бертсибиджим. Я физик с Третьей планеты Солнца номер тысяча восемьсот семьдесят девять. Мой возраст — сорок кругов, конец жизни — генетический необратимый процесс в органах усвоения. Мне предложили пересадку мозга — я согласился.
— Понимаю, — сказал Жогин. Он соображал: это машина, не человек, а киборг, сращение машины с человеческим мозгом. (Жогин вздрогнул от отвращения.)
— Нас много, — говорил Блистающий Шар. — Одни бежали от страстей, другие от болезни. Но большинство влекло познание. Теперь я только мозг, — хвастал Блистающий Шар. — Я познаю, я изучаю, я практически бессмертен. Мозг проживет две тысячи ваших лет, а тело износилось за сорок. Когда мои механические части изнашиваются, я их меняю. А выгодно! Я работаю все двадцать четыре часа.
Жогин стал выяснять:
— А не тянет вас назад, в тело? Оно дает много приятного. Хорошо греться на солнце, иметь волчий аппетит. А женщины?
Говоря, Жогин видел в зеркальной выпуклости Блистающего Шара свою физиономию и выпирающий нос, хищный и крючковатый. («Став Шаром, я хоть перестану походить на своего треклятого отца».)
— Я был рожден для познания, — разъяснял Блистающий Шар. — А жизнь тела, личная жизнь — мешает познавать.
— Кажется, я понимаю вас. Понял! — вскрикнул Жогин. И все в нем заторопилось. Мысли скакали, будто солнечные зайчики на беспокойной воде, ловить их, помнить было необычайно, непривычно трудно.
Жогин кричал Шару:
— Все запутано в человеке! Мыслим иногда логично, но нет логики в наших действиях! Не может ее быть! Ей мешают эмоции, страсти, наши глупые сердца... Чувства — обуза... Поймите! Мы оставляем жить виноватых! Наш разум в плену тела! Оно же слишком сложное — костяк, железы, кишечник... Чем вы питаетесь?
— Электричеством.
— У нас были фанатики, боровшиеся с плотью, история религии говорит это.
Жогин соображал: мозг без тела, без слабого, хрупкого тела, могущего разбиться о камни. Это же раскрепощение! Это... счастье?
— Тело не выразишь в изящной математической формуле, — продолжал Блистающий Шар. — Это невозможно. А возьмите меня, я отлично выражаюсь в формуле шара.
Шар говорит... Но это же не голос, у него нет эха. Жогин понял, что Блистающий Шар читал его мысли и внушал свои.
— Мы живем повсюду, к нам идут жители всех планет! Все время мы ловим сигналы мозга гибнущих, ожидающих спасения, просто стремящихся к жизни, какую ведем мы. Вы не один тяготитесь обыденной жизнью, не вы один слишком слабы и страстны для нее.
— Значит... — начал Жогин.
— Я принял волну вашей боли и поспешил на помощь. Ваш ум...
— Но я делал одни глупости, — сказал Жогин, не открывая рта.
— Зато видите границы вашего разума. Это дано немногим.
Голова Жогина шла кругом.
— Идите к нам! Мы дадим вам могущество и... планету. Вы создадите на ней жизнь, как представляете ее себе. А потом наблюдение, познание — тысячи лет подряд.
Блистающий Шар втолковывал:
— Есть высшее счастье — мыслить, есть высшее наслаждение — познавать, высший отдых — созерцание. Смотрите на меня, смотрите. Пристально! Слышите?
И Жогин услышал: звучала музыка. В строго выверенных, холодных аккордах чувствовалось великое знание. Жогин слушал (и видел?): рождались и умирали миры. Он созерцал их столкновение и разрушение, наблюдал полет атомных частиц, рассеянных звездными взрывами.
Многое увиделось ему. Нахлынувшее знание давило. Он расслабился и прилег в кресле.
Прикрыл глаза. Но в мозг по-прежнему рвался грохот миров. «Это невыносимо, это невозможно, я сойду с ума! Пощади...»
Блистающий Шар телепатировал:
«Я научу тебя делу богов, покажу интересный опыт. Ты оттолкнешься от него и пойдешь далее. Мы подлетаем к Черной Фиоле».
— На посадку!
Киборг сказал команду вслух, и ракета изменила путь. Жогин страшно потяжелел. Блистающий Шар каплей ртути повис на магнитном держателе. Перегрузка...
Жогину казалось: он умирает, уже умер. Он видел: поднимается ему навстречу другой Жогин, с пустыми глазницами, с жутким оскалом.
Ракета повернулась — нацелилась — устремилась... Казалось, неостановленная, она бы пробила планету насквозь. Но загрохотали тормозные двигатели.
Жогина прижало к креслу, ребра его трещали. Удар!
— А-а! — кричал Жогин.
Посадка кончилась. Блистающий Шар раскачивался на держателе: туда, сюда, туда-сюда... Жогин кое-как добрался до него. Увидел себя — бледен, из прокушенной губы текла кровь. С тревогой поглядел на угасший Шар. «Погиб? Тогда мне смерть в этой непонятной ракете».
— Что? Что с вами? — спрашивал он. Оказалось, Блистающий Шар подзаряжался, воткнув в бок гибкий проводник.
— При моей аварии вами займется мой дубль, — сообщил он и замолчал, всасывая энергию.
Жогин растерянно огляделся:
— Дубль? Где он?
Будто в зеркале висел, качался туда-сюда другой Блистающий Шар... Но устал Жогин от этого — от блеска, странных разговоров. Ему хотелось вдавить каблуки в землю, пусть чужую, смотреть в небо.
Должно быть на планете небо!.. В ракете и дышать-то приходится каким-то пустым воздухом, не разберешь, жив ты или давно мертв.
Вдохнуть бы настоящий — густой, влажный, сытный воздух. Закурив, неторопливо думать.
Или, сбрасывая пепел с сигареты, стоять и щуриться на чужую, малопонятную жизнь.
— Черная Фиола, — вдруг заговорил Блистающий Шар. — Своеобразие жизни и ваш урок.
Он защелкал чем-то в себе. Смеялся?
— Создана богом Иохимом Залесски, коллегой. На моей памяти сменилось тридцать поколений. По-моему, эта живая плесень оскорбляет производительные силы планеты, но Иохиму она была чем-то дорога...
Жогин — ощупью — разобрал рюкзак.
В нем нашел килограмма два или три ржаных сухарей, полкило кускового сахара и большой кусок свиного сала, присыпанного красным перцем. Калории были, вода тоже — совсем рядом колотилась тонкая струйка и растекалась по камням на расстоянии откинутой руки. Эту воду можно было брать: смачивать платок и сосать его.
Непривычное становилось привычным.
Например, Жогин ясно слышал частую дробь падающих корпускул света. Звук их ударов был разный: мягкий от шепчущих листьев, упругий и резкий при ударах о камни.
Корпускулы в холода били слабо, а в пасмурную погоду сыпались, будто мягкие воздушные пузырьки. Ночью же, падая с далеких звезд и приобретя космический разгон, они кололи...
Жогин вздрагивал и ежился. В глазах мелькали красные полосы. Казалось, что он бежит вдоль бесконечного палисадника, гремя по нему палкой.
...Он звал Черную собаку.
Та подходила к нему — с подозрением, с загадом в глазах. Жогин с завистью видел ее лапы, твердо стоящие на земле. Он поднимал взгляд выше, скользил им по черной шерсти с блеском серебристых ворсинок. Они, если пристально глядеть, обращались в иглы, летели в глаза.
Даже хотелось закрыть их ладонями.
Черный пес, чернота... Сначала, шерстисто-мягкая, она становилась неотвратимо бездонной и получала угрожающие качества. Вот надвинулась, глотнула его. Жогин едва удержал вскрик и падал, падал вниз, в раздвинувшуюся щель. В ней горели синие свечечки.
Спасаясь, Жогин отворачивал глаза — и снова лежал в камнях. Минуты (или часы) покоя, и снова рвался к нему сошедший с ума внешний мир.
Тогда скалы бешено накатывались, грозя раздавить, а хвоя метала в него зеленые стрелы. Потом, в коротком взрыве, все рассыпалось на частицы. «Атомы», — догадывался Жогин.
Когда мир успокаивался, подступали заботы жизни: приходилось создавать жилище и заботиться о питании. Жогин не мог отползти в сторону, в сосны, не мог развести костер. Потихоньку он сгребал к себе мох. Тот отрывался от камней легко, но с глуховатым, едва слышным хрипом.
...В конце концов Жогину удалось создать вокруг себя примитивную, но годную к жизни среду. Но пугали одиночество и собака.
Черный пес сидел против Жогина. Склонив голову набок, он всматривался в него. Пес был стар, для охоты не годился и жил около экспедиции, был спутником (и сторожем) много лет подряд.
Он бывал и в исчезнувших экспедициях, но сам всегда возвращался.
Жогин с тревогой смотрел на Черного. Видел: пес что-то решает. «Предаст, — думал Жогин. — Бросит». И кормил его сахаром.
Пес смотрел. По временам золотые его глаза Жогину казались двумя лунами, плававшими в темноте.
Иногда пес уходил на охоту. Если он задерживался, Жогина посещали гости. Однажды прилетел и покружился шмель, что для этого холодного места было удивительным. Другой раз прополз жук-дровосек с пребольшими усами. Слышались мышиные шажки, со своими резкими вскриками прилетала кедровка. Приходили бурундуки. Как-то с горной тропы на него долго глядела лисица — рыжая.
Общий дом, где они жили с Петром, был старый, имел громадный чердак. Там жило много насекомых. Например, в доме проживал сверчок. Днем он спал, но всю ночь шатался по длинному коридору и сверчал, сверчал, сверчал.
Казалось, деревянный огромный дом обрел голос.
Когда временами все с остервенением набрасывались с ядовитыми жидкостями и порошками на тараканов, Жогин отлавливал сверчка и держал его в спичечном коробке. Он ему нравился: славный парень, рассеянный мечтатель в мире насекомых...
Вечно он шлепался в ведра с водой, и его приходилось спасать — без его ночного звона дом был противен Жогину.
Сверчок был ему в тысячу раз ближе отца: тот, как и Черный пес, жил только для себя.
В прошлом году он видел отца. Издали, в сквере.
Тот грелся на солнце и благожелательно смотрел на игравших ребятишек (а своих бросал).
«Хотелось бы мне знать, — думал Жогин, — почему все-таки люди прощают подлецов? Вот сидит, впивает солнце, смотрит на цветы, а те не вянут».
...Кто еще жил для себя? Надежда? Но та кончила жизнь для себя, у ней дети и муж — Петр.
Эта бойкая женщина угомонилась только с Петром, он ее утишил. Ну, и дети пошли, а с ними хлопоты, стирка, готовка.
Раньше она морщила нос на Петра и говорила: «Какие здесь мужики? Ни храбрости, ни мускулов! Мужчина должен влюбляться, безумствовать...» Жогин думал, что Петра она выбрала логикой, а Генка нравился ей безумствами. Он дрался из-за Надежды, мог влезть к ней в окно и принести ворох красных тюльпанов и, рассердившись на нее, выкинуть их вместе с банкой в окно. Ему было просто безумствовать, ума у него не было совсем, одни мускулы. Он собирался жениться, но почему-то Надежда не шла за него. Считала негодным в мужья?
Если Жогин не спал, то слышал, как в час ночи Генка крался длинным коридором, босиком, держа башмаки в руках. Когда он равнялся с комнатой Надежды, дверь распахивалась, приходила черная тишина.