Пока машина, мягко покачиваясь, мчалась на север от столицы, майор Марков молча сидел рядом с шофёром и думал о том, как ему следует вести себя в доме Кросби.

В глубине души у него шевелилось недоверие к этим вежливым, хорошо воспитанным людям. Нельзя понять, когда они говорят правду, а когда хладнокровно и расчётливо лгут. И всё же он не хотел верить в то, что они предали Таню. Ведь она, действительно, спасла жизнь Джен Кросби. Неужели эти люди лишены самого элементарного чувства благодарности?

«Чувство благодарности! — подумал с горечью Марков. — Оно живёт в этих людях только до того момента, пока выгодно быть благодарным, пока не дойдёт до кармана».

А что если всё это правда, если Таня действительно перешла к американцам? Может, было что-то, чего не знал майор Марков, может, тень измены коснулась её и сейчас она решила скрыться от правды?

Но ведь не для того, чтобы сейчас изменить, трижды бежала Таня из немецких лагерей, рискуя жизнью? Нет, майор не верил в предательство Тани.

Мысли сменяли одна другую, предположение сменялось предположением, а Марков не мог прийти к определённому твёрдому выводу. Всё должно выясниться в доме Кросби. Как он должен вести себя с ними?

«На месте увидим, что надо делать», — решил майор, когда машина остановилась перед знакомыми воротами.

С этой мыслью он вышел из машины и направился к дому Кросби.

А здесь происходило что-то необычное, нарушившее привычный порядок. К завтраку миссис Кросби вышла в трауре, и это определило настроение остальных обитателей дома на целый день. У них тоже появились на рукавах чёрные повязки, и всё. они ходили со скорбными лицами, опустив глаза, как будто мысли их были направлены к богу с мольбой об отпущении грехов капитану Генри Стилмену.

Но тот, кто заглянул бы в их души, увидел бы другое: не о боге, не о грехах думали эти люди перед лицом смерти, прошедшей рядом. В их сугубо земных мыслях не было и следа покорности господу богу.

Все знали, что здесь совершено преступление, но никто даже самому себе не признавался в этом.

Обитатели дома то ненадолго сходились в гостиной, обмениваясь несколькими словами, то расходились по своим комнатам. Внешне это выглядело как выражение глубокого горя, в действительности же вызывалось неуверенностью, тревогой ожидания.

И когда около, полудня в гостиной прозвучал телефонный звонок и голос с явным американским акцентом попросил к аппарату мистера Гибсона, Джен побледнела.

Но, видимо, ничего плохого Гибсону не сообщили. Больше того, на его лице отразилось даже подобие улыбки. Он поддакивал своему собеседнику и, наконец, поблагодарив, положил трубку.

В гостиной в этот момент находились все обитатели дома, они с тревогой ждали, что скажет Гибсон. А он посмотрел на каждого, несколько дольше задержав взгляд на лице Джен, и медленно начал:

— Я должен сообщить вам очень печальное известие, друзья мои… — Он опустил глаза и сделал большую паузу, но выражение его лица совсем не соответствовало ни тону, ни смыслу его слов. — Да, очень печальное известие. Сегодня ночью, во время бомбёжки, в концентрационном лагере номер шесть погибла наша Таня. Бомба попала прямо в её барак. От него не осталось и следа. Мы должны помолиться за спасение её грешной души. Она была ещё молода и, безусловно, может рассчитывать на божье милосердие.

Наступившее молчание внешне могло показаться и в самом деле молитвой за грешную душу Тани.

А в действительности самые различные чувства бушевали сейчас в этих людях. Если миссис Кросби и Крауфорд искренне ужаснулись, узнав о гибели Тани, то Джен не испытала ничего, кроме чувства радости и сладостного ощущения безопасности. Нечто подобное испытывали Кросби и Гибсон, но у них это чувство не было таким острым.

Переживания никак не отразились на лицах присутствующих. С малых лет этих людей приучали скрывать свои чувства, с малых лет внушали им, что в этом заключается высшая доблесть. Сейчас они успешно пользовались плодами воспитанного в них лицемерия.

Джен первая нарушила неподвижность, воцарившуюся в гостиной. Она стиснула виски, покачала головой, как бы отгоняя боль, потом поднялась и тихо вышла из гостиной. Вскоре она вернулась с траурными повязками на обоих рукавах.

Мистер Гибсон не сдержал улыбки, но сразу же опустил голову. Это было, пожалуй, единственное проявление подлинных чувств за весь день.

Лицо миссис Кросби попрежнему оставалось спокойным. Но она глубоко переживала происходящее. На её глазах рушились последние представления о честности. Смерть Тани казалась ей знамением свыше, гибель сына она воспринимала теперь как божью кару. Она ждала, что высшая сила отомстит и за смерть Тани.

Крауфорд думал несколько иначе. В ту минуту, когда он услышал о гибели Тани, всё совершённое в этом доме показалось ему ужасным. Но сразу же возникла ядовитая мысль о том, что он сам причастен к этому преступлению, ибо молчал, когда Джен увела Таню на прогулку. Значит, он должен либо навсегда порвать со своей невестой и со всем семейством Кросби, либо, продолжая оставаться в этом доме, молчать, тем самым признав правоту Джен.

Однако зачем итти на разрыв, если Таня уже умерла? Это имело смысл раньше, когда ещё можно было её спасти. Теперь поздно и незачем портить себе жизнь.

Снова раздался телефонный звонок. Капитан Брэтфорд просил к аппарату Гибсона.

— Капитан Брэтфорд предупредил меня, — положив трубку, несколько взволнованно сказал Гибсон, — что сюда может приехать майор Марков, сотрудник военного атташе. Я думаю, что беседа будет недолгой. И разговаривать с ним я прошу разрешить мне.

Все почувствовали облегчение: Гибсон как бы снял с них всю тяжесть и переложил на свои плечи.

Все в доме ждали майора, но когда он вошёл, каждый сделал вид, что занят своим делом. Только миссис Энн была бледнее обычного.

Поговорили о больших успехах войск на континенте, потом Марков, не теряя времени, перешёл к главному. Майор спросил о Тане очень сдержанно и вежливо, стараясь ничем не обидеть хозяев дома. Он пришёл сюда не как официальный представитель, а как друг Тани Егоровой. Он очень хотел бы знать о её судьбе, если, конечно, кто-нибудь из присутствующих знает об этом.

Первым Маркову ответил Сэм Гибсон.

— Это очень простая история, мистер Марков, — спокойно сказал он, — и я смогу вам её объяснить, потому что как раз перед уходом из дому Таня советовалась со мной, и её мысли для меня сейчас совершенно ясны. Я понял её так, что, вернувшись в Советский Союз, она не может быть вполне уверенной в своей свободе, даже, возможно, в безопасности. Боясь быть нескромным, я не стал допытываться о причинах. Я только спросил её: боится ли она наказания за какое-то преступление или же это просто принципиальное несогласие с тем, что сейчас делается в Советском Союзе, несогласие с его системой, с его практикой. Выяснилось, что это как раз принципиальное несогласие. Должен признаться, что, узнав о таком положении, я посоветовал ей обратиться к американским властям и рассказать о причинах её нежелания вернуться в Советский Союз. Я посоветовал ей отдать себя под защиту американской конституции, которая гарантирует каждому человеку полную свободу и право придерживаться каких угодно взглядов. Таня последовала моему совету. Очевидно, она имела довольно веские причины не возвращаться в Советский Союз, потому что американская власть приняла её и до последнего времени Таня пользовалась всеми свободами, которые гарантированы американскому народу.

У Маркова создавалось впечатление, будто Гибсон заранее подготовил речь, всё продумал и всё предвидел. И это показалось майору подозрительным. Он хотел спросить, где сейчас Таня, но Гибсон заговорил снова.

— Да, — сказал он, как бы отделяя предыдущую тему разговора от дальнейшего, — остаётся только пожалеть о том, что родина Тани не обеспечила ей полной свободы и душевного покоя, если ей пришлось искать защиты здесь. Мне очень жаль, что вы уже не сможете сами поговорить с ней, чтобы убедиться в справедливости моих слов…

Марков насторожился:

— Что вы этим хотите сказать?

— Сегодня ночью, — мистер Гибсон понизил голос и скорбно склонил голову, — во время воздушного налёта немцев Таня погибла от разрыва бомбы, попавшей в дом, где она жила. Я должен выразить вам своё самое глубокое соболезнование, мистер Марков, и надеюсь, что к этому присоединятся все присутствующие.

И смиренным, благочестивым взглядом американец оглядел семейство Кросби и Крауфорда. Все склонили головы.

Марков остолбенел. Можно ли верить Гибсону? Может быть, здесь очередной обман? Правда ли, что Таня погибла, или её пытаются упрятать подальше?

— Я очень сочувствую вам, мистер Марков, — раздался голос Джен. — Сейчас в нашей семье два горя. Почти в один день погибли самые дорогие для меня люди — мой сводный брат и Таня, которая была для меня больше, чем сестрой. Я не вмешиваюсь в политику, но горе моё безгранично, потому что Таня не послушалась меня и ушла из нашего дома. Случаю было угодно, чтобы она погибла.

— Свобода, свобода, — тихо, но с пафосом произнёс Гибсон, — чего не сделаешь для того, чтобы пользоваться ею так, как могут пользоваться граждане Америки…

Лёгкий стук, почти шорох, послышался за дверью, — так слуга Джон всегда предупреждал о своём появлении.

— Шофёр советского офицера просит разрешения войти… И мне кажется, что с ним вернулась… мисс Таня, — сказал Джон.

— Вы пьяны, Джон, — крикнул мистер Кросби.

— Нет, сэр, — сказал Джон.

Страх перед привидениями овладел хозяевами, они остолбенели. Майор Марков понял, что настал момент действовать. Он сделал шаг к дверям и распахнул их настежь.

За дверьми стояла Таня.

Первой опомнилась Джен.

— Таня, родная моя! — кинулась она к дверям.

Но Таня вошла в комнату, не заметив этого движения. Она подошла к майору Маркову, взяла его за руку, тесно прижалась к нему и вдруг почувствовала рядом с собой могучую силу великой державы. Она взглянула на Гибсона, на Джен, на миссис Кросби. Сейчас она была не одна в бою и не один Марков стоял рядом с ней… Все дивизии Советского Союза воевали за неё. Весь непобедимый народ обеспечивал её право быть свободной и жить.

— Вот я и пришла, — сказала Таня.

— Но ведь нам сообщили, что вы погибли от бомбы, — воскликнул Гибсон, забыв о своём поучительно-благочестивом тоне.

— От бомбы сгорел концентрационный лагерь, куда вы засадили меня, мистер Гибсон. Но меня в этот момент там уже не было.

— Подлецы! — вырвалось у Гибсона.

— Кого вы имеете в виду, мистер Гибсон? — вежливо спросил Марков.

Маркову не нужно было никого расспрашивать: одного слова Тани было достаточно, чтобы всё сразу стало на свои места. Радостное, уверенное спокойствие овладело майором.

— Начальника концлагеря и всех его дармоедов, — выпалил Гибсон.

— Концлагеря? — переспросил Марков. — Теперь я вижу, что Таня действительно эти дни пользовалась всеми свободами, какие предоставляет американская конституция. Прошу прощения, мистер Гибсон, это ваши собственные слова. Гражданам Америки можно позавидовать. Их свободы действительно гарантированы… колючей проволокой.

Гибсон злобно посмотрел на него и сказал:

— Можно только сочувствовать Тане. Она вышла из одного концлагеря, чтобы попасть в другой.

— Да? — переспросил Марков. — Вы в этом уверены, мистер Гибсон? Должен вас разочаровать. Должен вам всем сказать — и делаю это с огромным удовольствием, — что она уже не просто Таня, а снова лейтенант военно-воздушных сил Советского Союза товарищ Егорова. Больше того, есть приказ о восстановлении её во всех правах и о назначении в авиационный полк. Наша Таня опять будет летать, наша Таня опять будет драться за победу, мистер Гибсон, но теперь она будет немного лучше знать цену дружбы.

Голос Маркова звучал торжественно. Он испытывал чувство гордости за Таню, за свою страну.

— Не может быть, — шептала Таня, — не может быть…

— Может, Таня, может, — весело ответил майор. — Я вам привёз и приказ, и назначение. Даже больше того…

Марков вдруг лукаво посмотрел на присутствующих, как будто задумал весёлую шутку.

— Чья одежда на вас, Таня? — неожиданно спросил он.

— Это костюм Джен, — ещё ничего не понимая, ответила Таня.

— Одну минуту, — сказал Марков, сделав шаг к дверям. — Сейчас я принесу вам подарок. Надеюсь, что за это время никто не посадит вас в концлагерь.

— Нет, не уходите, — уцепилась за его рукав Таня.

— Ты боишься меня, ты не веришь мне, Таня? — воскликнула Джен.

— Да, Джен, именно тебя я и боюсь, — ответила Таня.

— Можно попросить вашего слугу принести из моей машины пакет? — обратился Марков к миссис Кросби.

Эти простые слова вдруг разрядили атмосферу, и напряжение исчезло, — начиналась обычная жизнь.

Джон принёс пакет, и Марков развернул его. Золото погон блеснуло под ярким светом. Таня ахнула.

— Форма! — сказала она. — Сколько времени я мечтала о ней!

— Вы разрешите Тане переодеться? — спросил Марков.

Он знал, что мистер Кросби хотел бы, чтобы майор с Таней провалились сквозь землю. Он чувствовал, как мистер Кросби боится и ненавидит его сейчас, но решил довести дело до конца.

— Прошу, прошу, — сказал мистер Кросби приветливо.

Таня неохотно отпустила руку Маркова, как бы боясь, что прекрасное ощущение уверенности исчезнет. Она взяла свою форму и твёрдым шагом пошла к дверям.

После её ухода в гостиной наступило молчание. Надо было найти тему для разговора.

Мистер Кросби нашёл выход.

— Прекрасно, — сказал он, — мы воспользуемся вашим пребыванием здесь, мистер Марков, чтобы поговорить о событиях на фронтах. У меня есть карта, и мы будем очень рады, если вы нам что-нибудь расскажете.

— Охотно, — ответил Марков, для которого затянувшееся молчание тоже становилось тягостным, и склонился над картой.