Таня прошла в свою маленькую комнатку на втором этаже и, упав на кровать, зарылась лицом в подушку. Надо было успокоиться, взвесить всё и решить, как поступать дальше.

Как может она, коммунистка Таня Егорова, повлиять на события? Девушка чувствовала на себе огромную, государственную ответственность. Раньше она всегда имела возможность посоветоваться со старшими. Сейчас ей предстоит решать самой. Речь идёт не о её жизни, а о судьбе тысяч людей, об исходе больших боёв на полях Европы.

Да, сейчас же нужно позвонить майору Маркову. Он должен знать, что в городе Риген, который запрещено бомбить, немцы концентрируют большие силы.

Где-то далеко внизу прозвучали удары больших часов. Таня подсчитала их и ужаснулась: она потеряла почти два часа.

Быстро сойдя вниз, она несмело открыла дверь гостиной. Здесь никого не было, и Таня вздохнула свободнее.

Она сняла телефонную трубку, но привычного сигнала не было.

Она подула в микрофон, как это обычно делали связисты на войне, но ответа не было. Телефон был испорчен.

В гостиную вошёл Джон, слуга Кросби. Он сказал, что уже ходили к соседям и звонили на станцию, но мастер сможет приехать только завтра утром.

Когда слуга вышел, Таня уселась в кресло, не зная, что предпринять. В это время в тишину гостиной ворвался мотив знакомой песни. Чей-то негромкий, ленивый голос протяжно пел песню о Ермаке — завоевателе Сибири, о далёком Иртыше и трагической гибели храброй дружины.

Таня, удивлённая, вышла на веранду, но здесь никого не было. Тогда она прошла в зимний сад. Песня стала слышнее; Таня пошла безошибочно на голос, и за широкими листьями арумов увидела Рандольфа Крауфорда, лежавшего на диване. В руке у него была четырёхгранная солдатская фляга. Время от времени лётчик подносил флягу к губам и высоко поднимал её, — очевидно, жидкости оставалось немного. Рандольф Крауфорд был немного пьян и вполголоса напевал песню о Ермаке.

Таня подошла и стала рядом.

Крауфорд, приветливо улыбаясь, поднял флягу и, сделав глоток, перевернул её вверх дном. Фляга была пуста.

— Что с вами, Ральф? — встревожилась Таня.

— Ничего особенного, Таня, — ответил лётчик. — Выпиваю понемножку. Настроение подходящее… Теперь мне надо немного поспать до обеда, и всё будет в полном порядке.

Ральф растянулся на диване и улёгся поудобнее.

Таня посмотрела на его по-детски обиженное лицо и подложила ему под голову небольшую подушку.

— Спасибо, Джен… — пробормотал Крауфорд, засыпая.

— Трогательная картина, — неожиданно прозвучал от двери голос Джен.

— Да, — спокойно откликнулась Таня. — И самое трогательное, что даже во сне он называет меня твоим именем.

— Ты находишь это трогательным?

— Да, он, видимо, очень любит тебя.

— Я надеюсь, — сказала Джен, посмотрев на Ральфа.

Они помолчали.

— Пойдём наверх, — предложила Таня.

— Ты иди, Таня, — тихо сказала Джен. — Я посижу здесь. Он не так долго будет со мной.

Таня понимающе кивнула головой и вышла. Джен осторожно присела на диван, боясь разбудить Ральфа.

Где-то поблизости послышались осторожные шаги. Джен оглянулась. У входа в зимний сад стоял Сэм Гибсон и приветливо улыбался Джен.

Девушка смутилась и поспешила отойти от дивана.

Гибсон рассмеялся.

— Мило, трогательно, нежно… Это разбивает все разговоры о том, что в наше время нет истинной любви. Даже когда жених спит, любимая не сводит с него глаз. Лётчику можно только позавидовать.

— Вы ездили в город, мистер Гибсон? — спросила Джен, чтобы переменить тему разговора.

— Да, и довольно удачно, — ответил американец. — Нам с вами, Джен, предстоит деловой разговор. Мне кажется, что вы сейчас единственный человек в доме, который может хладнокровно рассуждать и действовать.

Джен удивилась и даже испугалась, — ещё никогда Гибсон не говорил с ней таким серьёзным тоном.

— Я слушаю вас, мистер Гибсон, — робко сказала она.

Но Гибсон медлил. Он подошёл к Крауфорду, склонился над ним и прислушался к его ровному дыханию.

— Спит. Крауфорд! Крауфорд!

Лётчик не шевельнулся. Тогда Гибсон повернулся к Джен и тихо заговорил:

— Вы представляете себе, мисс Джен, какая огромная опасность вам угрожает? Мне кажется, что вы все живёте здесь слишком беспечно.

— Я не понимаю вас, мистер Гибсон. Неужели сюда могут прийти немцы?

Гибсон рассмеялся.

— Вы говорите смешные вещи. Немецкая опасность осталась мёрзнуть в Сталинграде. Я говорю о другом.

— Но о чём же, мистер Гибсон?

— Я говорю об этой девушке, об этой русской, которую вы так неосторожно ввели в ваш дом.

— Ну что вы, для кого может быть опасной Таня? — усмехнулась Джен. — Вы шутите, мистер Гибсон.

— И всё-таки Таня — это большая опасность, — повторил Гибсон серьёзно.

— Не понимаю…

— Сейчас я вам всё объясню. Представьте себе: завтра к Тане приедет в гости кто-либо из советских людей, наконец, представитель посольства…

— Он уже был здесь.

— Вот видите… И Таня расскажет ему всю историю с заводами в Ригене. Что тогда станет с нами? Русские моментально поднимут шум, и тогда хочешь — не хочешь придётся посылать туда самолёты. В таких случаях президент Рузвельт непреклонен. Я бы не хотел попасть под его руку. Заводы будут уничтожены. А вместе с ними — и ваше будущее.

— Я попрошу Таню никому ничего не говорить.

— А вы уверены, что она согласится? Я сомневаюсь. Она представит себе, что танки из Ригена выходят на русских или англичан, и плюнет на всё ваше будущее, чтобы только спасти несколько солдатских голов.

Мысли Джен смешались. Гибсон говорил так убедительно, что у неё не оставалось сомнений в его правоте. Но она не знала, что делать.

— Подскажите мне, мистер Гибсон, я не знаю, как быть, — сказала она. — Я сделаю всё, что будет в моих силах.

— Таню надо убрать, — взглянув в сторону Крауфорда, сказал Гибсон. — И вы должны помочь мне, Джен.

— Как убрать? — чуть слышно спросила девушка. Ей стало страшно.

— Очень просто, — быстро заговорил Гибсон. — Сейчас в Англии уже организованы американские концлагери для немецких военнопленных. Сегодня, немного позднее, вы предложите Тане прогуляться. Вы пойдёте вдвоём, а вернётесь одна. Я уже всё подготовил.

Джен с возмущением поднялась.

— Вы знаете, что Таня спасла мне жизнь? — громко сказала она.

— Во-первых, не кричите, во-вторых, я всё это знаю. И это значит, что она не так уж дорожит своей жизнью. Кстати, речь здесь идёт совсем не о жизни, ей всего год-полтора придётся посидеть в концлагере. Когда война кончится и никакая опасность уже не будет угрожать вашим заводам, можно будет извиниться перед ней и выпустить её.

— Я никогда не сделаю этого, мистер Гибсон.

— Жаль. А я думал, что вы умнее, моя девочка. Каждый должен бороться за своё счастье, а для этого все пути хороши…

Джен провела рукой по лбу. Где она слышала эти слова? Ах да, это говорила Мари-Клэр!

— Нет, я не могу на это согласиться, — ответила Джен. — Вы понимаете, — не могу.

— В природе не существует «не могу», это — пустой звук, глупости. Я знаю, что бывает «не хочу».

— Это будет настоящим предательством.

— Ну вот, опять пошли громкие слова. Ведь вы так хотели иметь после войны хороший дом, хорошего мужа, большую семью, роскошную машину… Теперь ничего этого не будет. Ни дома, ни семьи, ни машины. Я не понимаю такой логики. Вы можете мне не отвечать сейчас. У вас впереди почти два часа. Я уверен, что вы согласитесь со мной. Подумайте как следует. Идите по дороге к лесу, патруль будет ждать, ему даны все инструкции. Постарайтесь исчезнуть куда-нибудь, когда увидите солдат. Хотелось бы, чтобы Таня не знала о вашем участии в этом деле, хотя, в конце концов, это не так уж важно.

— Вы говорите так, словно я уже согласилась.

— Я в этом уверен. Вы ещё противитесь, но внутренне уже понимаете, что я прав. В конце концов, Таня молода и даже не заметит, как пролетят полтора года в лагере.

Джен припомнила своё собственное пребывание в лагере. Нет, она не предаст свою подругу.

— Не рассчитывайте на мою помощь, мистер Гибсон, — твёрдо сказала она.

— Глупости, моя девочка. На карте стоит ваше будущее. Действуйте спокойно, не раздумывая. Жениху ничего не говорите, ему не надо знать об этом…

В эту минуту Крауфорд приподнял голову и посмотрел на Джен мутными глазами — казалось, что он ещё спит.

Сэм Гибсон мгновенно исчез.

— Значит, ты, действительно, здесь, Джен? — хриплым голосом спросил Крауфорд. — А я думал, что всё это мне приснилось.

— Что тебе приснилось, Ральф? — Джен подошла к дивану, присела рядом с лётчиком и ласково заглянула ему в глаза.

— Здесь был Гибсон? — спросил Крауфорд.

— Да, был, — спокойно ответила Джен. — Мы с ним здесь разговаривали…

— О том, как посадить Таню в концентрационный лагерь?

— Что такое? — на лице Джен отразилось искреннее удивление. — Ты понимаешь, что говоришь?

— Да, понимаю. Я слышал, как вы с Гибсоном договорились о том, чтобы посадить Таню в концентрационный лагерь.

— Но для чего?

— Для того, чтобы она никому не могла рассказать о заводах в Ригене.

— Мы ни о чём подобном не говорили и не могли говорить, — сказала Джен. — Таня — моя подруга, она спасла мне жизнь. Тебе приснился дурной сон. Но сейчас, когда ты всё сказал, мне кажется, что это просто твоя собственная мысль, твоё предложение, Ральф.

— Ты думаешь, что я… — начал ошеломлённый Крауфорд.

— Да, думаю. И только любовь к Тане мешает мне осуществить твоё предложение. Всё-таки как страшно — она совсем чужая в нашем доме, а от неё, от одного её слова зависит наше будущее. За счастье надо бороться, Ральф…

— Ты можешь думать обо мне что угодно, Джен, но я не Допущу, чтобы с этой девушкой что-нибудь случилось.

Джен удивлённо пожала плечами.

— Но, собственно говоря, что ей угрожает? Ты сам выдумал какое-то покушение на Таню, а сейчас упрекаешь меня. Я думаю, тебе не следует так много пить перед обедом… И всё-таки наше счастье зависит сейчас только от неё. Как это страшно. Как это страшно, Ральф!

Не зная, что ответить Джен, он притянул её к себе, обнял и поцеловал в губы. Джен не сопротивлялась, но губы её не ответили на поцелуй.

У двери послышались шаги, и миссис Кросби вошла в сад. Увидев Джен с Ральфом, она резко сказала:

— Джен, ты ведёшь себя непристойно. Немедленно встань. Ральф, вытрите лицо, оно у вас в губной помаде.

Джен послушно встала, Ральф вытер губы. Энн осмотрела обоих и осталась довольна — порядок был восстановлен.

— Мистер Кросби у себя в кабинете? — неожиданно официальным тоном спросила она.

— Да, отец в кабинете, — Джен чуть заметно улыбнулась и сказала Ральфу, увидев, что мать стучит в дверь кабинета — Должно быть, случилось что-то чрезвычайное, если мама называет папу «мистер Кросби» и стучит в дверь, прежде чем войти. Не завидую я сейчас папе!

Разговаривать не хотелось. Джен думала о том, что опасения Гибсона напрасны. Но покой не приходил, и предчувствие каких-то решающих событий не покидало её.