Пожалуй, впервые за всё время пребывания в лагерях у Тани Егоровой сдали нервы. Она сидела на земле, уткнувшись лицом в ладони, и тихо плакала. В мыслях девушки не было ни страха, ни отчаяния. Находясь столько времени в немецких лагерях, она уже давно привыкла к мысли о смерти. Сейчас Таня чувствовала только страшную пустоту в груди. Перед глазами стояло лицо Марийки Дорошенко в ту минуту, когда, защищая своим телом подругу, она рванулась навстречу высоченному рыжему ефрейтору, догонявшему девушек. Глаза Марийки пылали ярой, неудержимой злобой, и плохо пришлось бы немцу, если бы к нему на помощь не подоспели солдаты.

Да, Марийка — настоящая подруга. Таня почувствовала это сразу, с первой встречи в концентрационном лагере. Как давно это было, почти три года назад.

До войны Таня Егорова была приветливой, общительной девушкой. Её любили за живой нрав, за готовность всегда поддержать весёлую затею, прийти на помощь подруге в любом деле. У неё никогда не было свободной минуты. Среди товарищей Тани были и влюблённые в неё, но Таня, с высоты своих восемнадцати лет, насмешливо относилась к проявлениям любви. Она была влюблена только в Москву, где родилась и провела всю свою жизнь. Она хорошо знала родную столицу и восторженно встречала каждый новый дом на её улицах, каждый новый цветник на бульварах и площадях.

Об авиации она мечтала с малых лет, и её мечта, как это всегда бывает в Советском Союзе, осуществилась. Вместе с пятью подругами Таня Егорова сдала сложные экзамены, прошла множество медицинских комиссий и, наконец, очутилась в светлых классах авиашколы. Учась на штурмана, она прокладывала на картах фантастические курсы, и земной шар уже казался ей не таким большим, а ощущение непреодолимости пространства быстро исчезало.

Война застала её на прогулке в Кунцево.

Школу пришлось кончать ускоренными темпами. Старые друзья сразу разлетелись в разные стороны. Одни ушли на фронт, другим пришлось ехать в далёкий тыл. Отец Тани выехал на Урал, где должен был наладить производство танков, и мать поехала с ним. Таня не часто заходила в свою опустевшую квартиру и всякий раз спешила поскорее уйти, вернуться в школу, в общежитие, где её ждали товарищи, работа.

Осенью сорок первого года её выпустили из школы в звании лейтенанта. Татьяна Егорова летала штурманом на больших воздушных кораблях. Над Кенигсбергом зенитный снаряд разбил хвост её самолёта. Пришлось выброситься с парашютом. Тяжело раненная, она попала в концентрационный лагерь.

За это время Таня очень изменилась. Стала мрачной, суровой, даже неприветливой. Стоически перенося каторжный режим концентрационного лагеря, она думала только об одном: как бежать.

Вскоре в лагере появилась Марийка Дорошенко, младший лейтенант медицинской службы. Она попала в плен, также будучи ранена в одном из окружений первого года войны. Таня Егорова быстро сдружилась с ней, и девушки почти три года провели вместе, мечтая о воле.

Они дважды бежали из лагеря. Их ловили и снова сажали за колючую проволоку. Во второй раз, уже во Франции, они два дня провели на свободе, и Таня попыталась сообщить о себе в Москву. Француз, скрывавший их, обещал всё сделать, но на другой день девушек поймали, и Таня не знала, долетела ли её весточка до Москвы.

После второго побега Марийку и Таню перевели в Дюбуа-Каре…

Таня неподвижно сидела на земле, женщины молчаливой толпой окружили её. По их измождённым, почерневшим лицам нельзя было ничего узнать. Они уже научились глубоко прятать свои чувства и знали цену каждого слова.

Исключением была, пожалуй, только Джен Кросби. Она ещё не ко всему привыкла в лагере. Джен смотрела на Таню, и ей очень хотелось подойти к ней, обнять, сказать какие-то ласковые слова. Но она не знала, как Таня воспримет это, и потому не решалась.

Джен Кросби всегда была очень сдержанной. Её мать, миссис Энн Кросби, с детства внушала ей, что сдержанность — высшее достоинство каждой девушки, тем более английской. Джен самой очень понравилось это умение сдерживать свои чувства, воспитанное столетиями.

Но здесь, в лагере, все жизненные правила Джен Кросби рушились. Она всё чаще ловила себя на мыслях и желаниях, несовместимых с твёрдыми законами довоенной жизни, могущих привести к необдуманным поступкам. Джен очень боялась этого и всё же чувствовала, что всё меньше и меньше владеет собой.

Она всё ещё думала над тем, как помочь Тане, что сказать ей, когда на плац выбежала Жанна Роже и, закрыв лицо руками, упала на землю.

— Негодяй! Проклятый негодяй, — простонала Жанна.

— Что случилось, Жанна? — тихо спросила Мария Стоянова, подходя к француженке.

— Наверное, господин капитан изобрёл что-нибудь новое, — отозвалась из толпы Зося.

К девушке подбежала взволнованная Джен:

— Жанна, Жанна…

— Оставьте меня, не прикасайтесь ко мне, — кричала Жанна, снова закрывая лицо руками.

— Но что же случилось?

— Что случилось, что случилось? Чего вы пристали ко мне? Как будто вы можете мне помочь… Вот подождите, всех вас переберёт господин капитан, да ещё будет требовать, чтобы вы его любили с вдохновением. Тогда вы не будете спрашивать, что случилось.

— Успокойтесь, Жанна, — сказала Джен Кросби, пытаясь этими словами успокоить в первую очередь себя. В её груди поднималась волна неудержимого гнева и ей стоило огромных усилий не закричать, не дать волю своим чувствам.

В это время на плац вышла Мари-Клэр и приблизилась к женщинам, толпившимся вокруг Жанны Роже. Надсмотрщица шла медленно, почти торжественно.

— Что это за митинг? — негромко спросила Мари-Клэр. — Неужели я должна вам напоминать о запрещении капитана разговаривать в моём отсутствии? Сколько раз надо это повторять?

Она оглядела всех женщин и подошла к Жанне.

— Ну, проворонила собственное счастье? Господин капитан был у тебя в руках, а ты не сумела его приласкать. Что же нам делать с тобой? Теперь уже господин капитан не станет жалеть твою спинку. Придётся тебе кое-что вспомнить, рассчитаться за некоторые слова. Так кто я такая? Что мне этим хлыстом надо записать?.. Что же ты молчишь?

— Он избил её, — не выдержала Джен Кросби.

Она сама удивилась тому, что произнесла эти слова тихо. Чувства её были напряжены до предела, и она боялась, чтобы они не прорвались, не залили всё могучим потоком.

— Кто это сказал? — удивилась Мари-Клэр. — Ты, Джен? Погоди, с тобой будет особый разговор. Мне кажется, ты уже нравишься капитану.

— О господи! — вырвалось у Джен.

Мари-Клэр опять повернулась к Жанне.

— Прежде чем сюда придёт капитан, я сама поговорю с тобой, а заодно и с этими птичками. Всем собраться сюда. Сейчас я научу вас хорошему поведению. Все сюда! Быстрее!

Пленницы покорно становились вокруг Мари-Клэр. Она молчала, ожидая, пока сойдутся все, придала своей фигуре подчёркнутую неподвижность, и только кончик хлыста чуть заметно вздрагивал, выдавая напряжение руки.

— Принесите скамью и поставьте сюда, на середину, — приказала Мари-Клэр.

И тут она увидела Марийку Дорошенко, распростёртую на скамье, и сидящую возле неё Таню Егорову. Надсмотрщицу передёрнуло от такой дерзости. Она повернулась к Тане всем корпусом.

— А тебе что, перед виселицей захотелось получить отдельное приглашение? Встать немедленно!

Таня не шевельнулась. Она продолжала глядеть в неподвижное лицо подруги. Мари-Клэр подбежала к скамье и взмахнула хлыстом.

— Я должна повторять? — прохрипела она.

Высоко занесённый хлыст дрожал в её руке. Ещё мгновение — и он упадёт на распростёртое тело Марийки.

Таня Егорова медленно подняла голову, и, словно ожегшись о её взгляд, Мари-Клэр отступила на шаг.

В полной тишине прозвучал голос Тани:

— Опусти хлыст, Мари-Клэр. Она умерла.

Толпа женщин качнулась и снова застыла в напряжении. Джен Кросби почувствовала, как горячая волна гнева опять захлёстывает её.

Мари-Клэр медленно опустила хлыст. С минуту она стояла, как бы раздумывая, что ей следует предпринять, затем резко повернулась к Жанне и истерически закричала:

— Сбрасывай свои лохмотья! Сейчас я тебе пропишу демократическую журналистку. Слышишь? Сбрасывай лохмотья!

Жанна не двинулась с места, и это ещё больше разозлило Мари-Клэр.

— За каждую потерянную секунду ты получишь лишний удар, — кричала она. — Слышишь — лишний удар…

— Оставьте её, Мари-Клэр, — вырвалось громко у Джен Кросби.

Надсмотрщица недоуменно взглянула на англичанку.

Не ослышалась ли она? Неужели это происходит в концентрационном лагере?.. Да, всё это натворили русские девушки. Они попытались убежать, они взбудоражили самых смирных. Надо действовать беспощадно.

— После неё ты ляжешь на эту скамью, Джен Кросби, — крикнула Мари-Клэр.

У Джен перед, глазами поплыли красные круги. Долго сдерживаемый гнев прорвался неудержимо. Джен бросилась к надсмотрщице;

— Проклятая! Лучше смерть…

Она кинулась на Мари-Клэр так неожиданно и стремительно, что надсмотрщица не успела отступить. Круг женщин мгновенно сомкнулся, послышался крик и треск разрываемой материи. В воздухе замелькали кулаки.

Тогда из толпы разгневанных женщин вырвалась Джен Кросби. В её широко раскрытых глазах застыл ужас. Она была смертельно бледна, побелевшие губы мелко дрожали.

— Погодите, погодите! Вы убьёте её, — кричала Джен, пытаясь оттащить то одну, то другую женщину. — Мы все погибнем. Отпустите её.

Но на слова Джен никто не обращал внимания. Послышался дикий, протяжный крик Мари-Клэр, и всё стихло. Толпа расступилась. На белом, освещённом ярким солнцем плацу лежала мёртвая надсмотрщица в изорванной униформе.

Плац сразу опустел. У скамьи остались лишь несколько женщин и Таня, всё время неподвижно сидевшая у тела Марийки.

— Что вы наделали? — причитала Джен. — Теперь никто не выйдет отсюда живым.

— Вы уже испугались, Джен? — удивлённо спросила Мария Стоянова.

— Это была непоправимая глупость! Вы же сами говорили, что это ничего не изменит.

— Кроме того, я говорила, что помогу вам расправиться с Мари-Клэр. Своё слово я сдержала так же, как и вы своё. Признаюсь, я даже не думала, что вы решитесь рискнуть своей жизнью.

— Значит, вы… вы… — задыхаясь, сказала Джен, — вы считаете, что я убила Мари-Клэр? Но я не хотела этого. Ведь я кричала вам: остановитесь. Что же теперь будет?

— Не нервничай, Джен, — сказала Гильда Иенсен. — Всё равно, из этого лагеря никто не выйдет живым, независимо от того, будет или не будет жить Мари-Клэр.

Джен вдруг с полной ясностью представила себе, что произойдёт. Сейчас появится капитан Крамер, ему скажут, кто первый бросился на Мари-Клэр, и Джен поведут на виселицу.

Джен в отчаянии подбежала к телу Мари-Клэр. Может, ещё не всё потеряно, может, она ещё жива?

Но злые тёмные глаза надсмотрщицы застыли, устремлённые в небо. Джен попыталась поднять голову Мари-Клэр, — глаза оставались неподвижными.

Джен проклинала мгновение, когда не сумела сдержать себя, дала волю этому безумному порыву. Неужели она никогда не научится владеть собой? Поздно… Поздно думать об этом.

— Что теперь будет со мной, — простонала Джен, — что вы со мной сделали? Я ведь кричала вам остановитесь…

— Молчите, Джен, — сухо сказала Мария Стоянова, — оставайтесь хотя бы в наших глазах героиней.

— Да, вам легко это говорить, а я жить хочу. Понимаете — жить…

— А я думала, Джен, что у тебя настоящая, смелая душа.

Эти слова Гильда Иенсен произнесла с глубокой грустью, с искренним сожалением. Но Джен не обратила внимания на её тон.

— Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Господи боже мой, что теперь будет… Что теперь будет…

И она склонилась над трупом Мари-Клэр, как бы пытаясь уловить в остекляневших глазах хоть искорку жизни, как надежду на спасение.

Среди тишины и неподвижности, воцарившихся на плацу, медленно поднялась Таня Егорова. Все взоры обратились к ней.

А она постояла несколько секунд, внимательно вглядываясь в лицо Марийки, словно старалась запомнить его на всю жизнь, затем медленно, как идут на смерть, подошла к Джен и тихо коснулась её плеча.

— Встань, вытри слёзы и не устраивай здесь истерик, — сказала Таня. — Ты показала, что у тебя есть настоящая душа. Гордись же этим и не позорь себя. Иди.

Ещё не понимая, что задумала Таня, но покоряясь её спокойному, властному голосу, Джен поднялась и, покачиваясь, отошла к стенке барака, где короткая тень создавала ощущение прохлады. А Таня опустилась на землю возле Мари-Клэр и тихо, но твёрдо сказала, обращаясь к женщинам:

— Пусть сейчас же кто-нибудь пойдёт к Крамеру и доложит ему, что я убила Мари-Клэр.

В первое мгновение женщины оцепенели. Может, это только послышалось им? Может, начинаются галлюцинации?

— Ты с ума сошла, Таня! — воскликнула Гильда.

— Ведь это верная смерть, — задумчиво сказала Зося.

Жанна Роже всплеснула руками:

— Опомнись, Таня! Я пойду к Крамеру, я буду просить его… Не делай этого.

— А что вы скажете, мама? — неожиданно обратилась Таня к Марии Стояновой.

Женщина ответила не сразу. Видимо, не легко было Марии произнести свои слова.

— Ты поступаешь правильно, Таня, — сказала она. — Если не ты, то я сделаю это…

Жанна вскинула голову и гневно посмотрела на Марию Стоянову.

— Вы посылаете её на смерть. Как вы смеете? Пусть Джен остаётся здесь. Я всё расскажу Крамеру.

— Ты ничего не расскажешь Крамеру, — перебила её Таня. — Иди сейчас же и доложи так, чтоб тебе поверили. Иди, Жанна…

— Жанна, стой! — крикнула Джен. — Стой!.. Нет, иди… Стой!

— Довольно истерик, Джен. Ты, Жанна, напрасно теряешь время. Через пять минут будет поздно. Иди.

Жанна бросилась к Тане, крепко обняла её и поцеловала в губы. Потом побежала к бараку, где помещалась канцелярия. Но, не добежав до него, резко свернула в сторону, и упала, забившись в рыданиях.

Джен, вырвавшись из оцепенения, поняла, наконец, что произошло, и кинулась к Тане:

— Таня, как мне благодарить тебя?

— Благодарить? Я это делаю не только для тебя. Но разве ты не поступила бы так же, будучи на моём месте?

— Да, клянусь богом, да!

Слова Джен прозвучали искренне, страстно, и женщины поверили ей. Поверила и Таня.

— Вот видишь, — просто сказала она. — Это закон великой дружбы, скреплённой кровью. В этот закон я верю. А теперь попрощаемся, и ты уйдёшь за барак. Капитан не должен тебя видеть.

Но Джен не успела даже поцеловать Таню. На плац, как ураган, влетел капитан Крамер.

— Мари-Клэр, — закричал он издали, — что здесь у вас…

Он оборвал фразу, увидев труп Мари-Клэр и Таню возле него. Он сразу, без всяких докладов, понял, что здесь произошло.

— Ты осмелилась… ты осмелилась… — повторял он, медленно подходя к Тане. — Кто это сделал? Кто убил Мари-Клэр?

В наступившей тишине, как тяжёлый удар, прозвучало:

— Я.

— А… так! — закричал Крамер и со всей силой ударил Таню сапогом.

Девушка свернулась клубком, инстинктивно закрывая голову руками. Крамер потянулся к пистолету, но вдруг передумал.

— Нет, — сказал он и отнял руку от кобуры, — так просто ты не умрёшь. За тобой побег, за тобой убийство, а одной десятой твоих поступков достаточно, чтобы пройти всю дорогу к смерти от начала до самого конца. Ты узнаешь, какая это дорога. Я её покажу тебе… Взять! — приказал он солдатам, стоявшим за его спиной.

— К вам вести, господин капитан? — спросил солдат.

— Нет, прямо в кузницу. И затопить печь. Я приду через пять минут.

Солдаты схватили Таню и поставили на ноги.

— Прощайте, подруги, — тихо сказала она, глядя на скамью, где лежала Марийка.

Капитан Крамер заметил её взгляд.

— А эта почему лежит?

— Она умерла, господин капитан, — ответила Стоянова.

— Убрать всю эту падаль, — скомандовал капитан, не проявляя особого уважения к трупу Мари-Клэр. — Разговоры запрещаю. За каждое слово — сутки карцера. Всё.

Он повернулся на каблуках и пошёл к выходу.

Когда его фигура скрылась за бараком, напряжение упало. Ещё не все верили в то, что страшная гроза миновала, но в сердцах уже затеплилась надежда. Женщины спешили отойти подальше от трупа Мари-Клэр. Они собирались в узком пространстве между бараками и проволочным заграждением.

Здесь, на горячем белом песке, Мария Стоянова неожиданно для всех опустилась на колени, заломив руки в горячей молитве.

— Господи, — молилась она, — укрепи её силы, чтобы она до конца выдержала это последнее испытание…

— Да, — сказала Зося, как бы продолжая мысль Марии, — теперь господин капитан постарается.

— Я уже пять лет в лагерях, — прошептала Гильда, — я уже всё видела. Но когда он приказывает затопить печку, даже я боюсь.

— Бедная Таня, — тихо плакала Жанна.

— Думайте о ней, думайте, — снова прозвучал голос Марии. — Она ушла от нас, чтобы жизнью своей спасти наши жизни.

— Это невыносимо, — воскликнула Джен Кросби. — Я не выдержу, я пойду к Крамеру и всё расскажу ему. Он отпустит Таню…

— Вы никуда не пойдёте, Джен, — сказала Мария, поднимаясь с колен.

— Но я не могу иначе. Её лицо, её взгляд будут преследовать меня до конца моих дней.

— Никто из нас её не забудет, — она спасла всех, — сказала Гильда.

— Да, я не пойду, — сказала Джен, переходя, как всегда, от крайнего возбуждения к полному равнодушию. — Лучше умереть, чем видеть её последний взгляд.

И опять тишина и неподвижность над Дюбуа-Каре, над жёлтыми песками, над длинными бараками-тюрьмами. Только над одним строением поднимался чуть заметный в знойном воздухе дымок, и пленницы отворачивались, увидев его, и молились, и проклинали бога в полном бессилии помочь подруге.