Жаркий летний вечер опускался над Нью-Йорком. В глубине улиц вступила в свои права темнота, иссечённая резким светом автомобильных фар и зеленоватым сиянием уличных фонарей. Если смотреть сверху, то улица кажется фантастической декорацией. Свет и темнота сменяют друг друга неожиданно, словно на сцене. На высоте девятнадцатого этажа слышен только приглушённый гул, будто тяжёлые камни катятся внизу по улицам огромного города.

Этот дом принадлежал лично мистеру Сэму Гибсону, и он, по обычаю всех деловых людей своего круга, устроил свой кабинет на последнем этаже. Каждый приходивший к мистеру Гибсону должен был почувствовать, на какой высоте стоит хозяин. Этажи несколько напоминали длинные анфилады комнат, которые надо было пройти во дворце, направляясь на аудиенцию к коронованной особе. Сэму Гибсону часто приходило на ум это сравнение, и оно ему очень нравилось. Правда, он не знатен, не может претендовать на звание короля стали, нефти или мяса, но всё же в его руках немалая власть. Почему же он не может разрешить себе это невинное удовольствие — принимать Посетителей на девятнадцатом этаже!

Сэм Гибсон стоял на балконе и, опираясь на бетонный барьер, смотрел вниз. В потоке блестящих машин, быстро бежавших по асфальту, он хотел увидеть только одну. Он даже почувствовал что-то похожее на волнение и не удивился: речь шла о слишком серьёзных вещах.

Гибсон прошёл в кабинет и остановился у широкого письменного стола. Провёл рукой по блестящему стеклу, чуть наклонился и в тёмной глади увидел своё лицо. Оно было именно таким, каким хотел его сделать Сэм Гибсон, — немного взволнованным и в то же время сохраняющим достоинство. На карту было поставлено слишком многое. От предстоящей беседы зависит, останется Сэм Гибсон на высоте своего девятнадцатого этажа или ему придётся спуститься, может быть, до самого подвала.

Он посмотрел на часы. До назначенного срока оставались минуты. Сэм Гибсон прислушался: полная тишина стояла во всех комнатах девятнадцатого этажа.

Гибсон напряжённо следил за часовой стрелкой, и ему казалось, что он физически ощущает течение времени. Что ж, генерал может сегодня позволить себе немного опоздать. Когда-нибудь Сэм Гибсон припомнит ему каждую минуту ожидания.

Прошло ещё три минуты. Встревоженный Сэм Гибсон опять вышел на балкон и увидел рядом с собой и над головой огромные огни реклам. На этом фоне свет уличных фонарей казался бледным. Гибсон постоял немного и вернулся в свой кабинет.

Прошло уже пять минут.

Издалека послышались приглушённые шаги, и Гибсон сразу оживился. Выражение растерянности и тревоги исчезло с его лица.

Он остановился у стола и выжидающе смотрел на двери.

Они раскрылись бесшумно, пропустив высокого седого человека. Костюм сидел на нём безукоризненно, но чувствовалось, что это — военный, одетый в гражданское платье. Гибсону понравилось это: если генерал счёл возможным прийти к нему в штатском, то говорить будет значительно легче. Стараясь быть совершенно спокойным, он склонился в коротком поклоне и крепко пожал генералу руку. Он пригласил гостя сесть. Генерал, внимательно разглядывая лицо Гибсона, опустился в глубокое кресло. Хозяин сел в кресло напротив, желая этим подчеркнуть неофициальность и интимность беседы.

Всегда ценя своё и чужое время, Гибсон всё же не решился сразу приступить к делу. Ему хотелось, чтоб генерал сам начал этот деликатный разговор или хотя бы дал повод его начать.

Некоторое Бремя они беседовали на нейтральные темы, а затем Гибсон, издалека подходя к самому главному, спросил:

— Как вы думаете, генерал, мы когда-нибудь перейдём Ла-Манш?

Генерал с минуту внимательно смотрел на Гибсона. Он хорошо понимал, что это только подготовка к настоящей беседе, и поэтому ответил благосклонно:

— Да, я уверен, что в самое ближайшее время мы перейдём Ла-Манш. Президент Рузвельт сумел доказать неотложность операции. Он очень хотел бы проделать это раньше, но, по нашему мнению, такая операция была ещё несвоевременной. Сейчас уже все понимают, что срок пришёл.

— А где сейчас находятся русские войска? — спросил Гибсон.

— Я не вижу прямой связи вашего вопроса с предыдущим, — сухо ответил генерал. — Могу только сказать, что русские войска уже почти повсюду вышли на границы Румынии, а вскоре могут оказаться и на границах Германии. Почему это вас интересует?

— Вы знаете, что это интересует не только меня, генерал. Вы, вероятно, тоже довольно внимательно изучаете продвижение русских войск. Будет очень неприятно, если они неожиданно появятся на побережье Атлантики, не правда ли? Вы не разделяете моего опасения?

— Возможно, — уклончиво ответил генерал.

— Значит, если я вас правильно понял, на Германию очень скоро обрушится ещё один удар и там произойдут решающие бои?

— Это тоже возможно.

— И вы думаете, что предстоят жестокие бои?

— Немцы будут сопротивляться до последнего. Они охотно пошли бы на мир с нами, продолжая войну против России, но, к сожалению, наш президент питает склонность к социалистическим мечтаниям и чрезмерной честности. Вот если бы у нас был другой президент…

Гибсон не дал генералу договорить:

— И предполагаются большие бомбовые удары по городам и заводам?

— Да, это можно сказать наверняка.

Гибсон помолчал, и генерал понял, что всё предыдущее было только предисловием и что именно сейчас начнётся разговор, из-за которого, собственно, и задумано было это свидание. Он смотрел на Гибсона и ждал.

— Я пригласил вас, генерал, — начал Гибсон, — имея в виду очень сложное и деликатное дело. Коротко оно сводится вот к чему: я и мой компаньон, англичанин Артур Кросби, владеем тремя машиностроительными заводами, расположенными в немецком городке Риген, в Рурской области. Эти заводы принадлежат нам уже давно. Война лишила нас возможности получать нормальные прибыли. Но война идёт к концу, и мы надеемся вскоре снова экс-плоатировать наши заводы.

— Это вполне понятно и не может вызвать возражений, — осторожно сказал генерал, стараясь отгадать ход мыслей Гибсона.

Гибсон покровительственно улыбнулся.

— Мы хотим эксплоатировать заводы, а не развалины, генерал. Немцы их не уничтожат. Я хочу также, чтобы наша собственная авиация их не бомбила.

Генерал вдруг всё понял. Раздумывая над словами Гибсона, он молча глядел в окно. Ночь уже опустилась над Нью-Йорком. Свет больших звёзд кое-где пробивался сквозь могучее сияние реклам, — казалось, будто среди огромных потоков света кто-то рассыпал маленькие неяркие искорки. С Гудзона долетал тёплый ветер.

— Город Риген… — сказал генерал. — Я припоминаю этот город. Да, там действительно три завода, и на каждом из них немцы организовали производство танков или агрегатов к ним. Мы запланировали уничтожающий бомбовый удар по этим заводам.

Генерал говорил, внимательно глядя на хозяина, но коричневое, загорелое лицо Гибсона оставалось неподвижным, — он хорошо владел собою.

— Это значит, генерал, что наша беседа состоялась как раз во-время. В вашей власти отвести этот удар от завода. Я не слыхал, чтобы американцы уничтожали собственные заводы.

Генерал неторопливо поднялся с кресла, прошёлся по комнате и остановился перед хозяином. Гибсон следил за ним напряжённо, — эта минута должна была решить всё. Генерал молчал долго. И вдруг разразился потоком слов.

— Мистер Гибсон, — начал он, — как вы, американец, патриот, решились предложить мне это? Неужели возможны такие мысли в наше время? Ведь немцы на этих заводах производят танки. Если мы не разрушим эти заводы до вторжения, то ещё несколько танковых дивизий будет обращено против нас. Это значит, что ещё несколько десятков, а может и сотен, тысяч американцев ляжет на поле боя. Как вы могли об этом забыть? Произнося эти страшные, почти предательские слова, подумали ли вы о матерях, воспитавших своих сыновей и сейчас отдавших их на защиту родины? Неужели у вас не осталось ни капли патриотизма, мистер Гибсон?

Но горячая тирада генерала не произвела на хозяина никакого впечатления. Слушая гостя, он удобнее устроился в кресле, заложив ногу за ногу.

— Я не вижу здесь никакой опасности, генерал. Наши войска во всех случаях защищают нашу честь и наше имущество. Какая разница, где находится это имущество в Америке или в Германии? Мне кажется, было бы больше логики в том, чтобы наша авиация защищала эти заводы, вместо того, чтобы их уничтожать. Наши заводы — это часть Соединённых Штатов. Наши солдаты прольют за них немного крови, как они уже не раз делали в других частях света, — это вполне логично. Однако надеюсь, что ничего подобного не случится. Вашу речь вы должны были бы произнести не здесь, а перед президентом Рузвельтом, — он сам очень охотно произносит такие речи.

Но в одном пункте вы правы: возможны жертвы, и вот для всех инвалидов и сирот, которых вы найдёте нужным обеспечить, я предлагаю вам совершенно бесконтрольно сто пятьдесят тысяч долларов. Думаю, что этого вполне хватит.

— Жалкая попытка подкупить меня! — с негодованием воскликнул генерал. — Ищите другие пути для своих комбинаций, мистер Гибсон!

«Мало», — молниеносно пронеслось в голове Гибсона.

— Я не собираюсь подкупать вас, генерал, но мне казалось, что за двести тысяч долларов можно было б и в самом деле довольно хорошо устроить всех сирот и инвалидов.

«Он может дать больше», — подумал генерал и сказал:

— Увеличение суммы вам не поможет, мистер Гибсон: заводы должны быть уничтожены.

Гибсон несколько секунд смотрел на собеседника, оценивая его слова. Крупное, с глубокими морщинами, лицо генерала поражало полным отсутствием какого-либо выражения. Только глаза его блестели, в них были ожидание и заинтересованность.

Гибсон взвесил всё и поднялся с кресла.

— Прошу простить меня, генерал. Сейчас я вижу, что вы были правы и заводы, действительно, придётся уничтожить или как-нибудь иначе вывести из строя. Я очень об этом сожалею. Восстановление заводов потребует много времени, но двести тысяч дадут неплохой эффект. Ваши патриотические соображения, безусловно, должны взять верх над всем остальным.

И, давая понять генералу, что деловой разговор закончен, Гибсон добавил:

— Вы разрешите мне показать вам коллекцию марок, которую я собираю не так давно, но довольно систематически. Я даже не мечтаю конкурировать с коллекцией такого знатока, как вы, но мне бы очень хотелось услышать ваши замечания.

Тяжёлые альбомы в толстых кожаных переплётах легли на широкий стол. Пёстрые прямоугольники старинных почтовых марок смотрели со страниц роскошных альбомов. На лице генерала отразился живой интерес. Об этой коллекции ему приходилось слышать, но видел он её впервые. Жадно, боясь что-либо пропустить, переворачивал он страницы, наклонялся всё ниже к альбому, стараясь получше рассмотреть марку, иногда бесшумно шевелил губами, читая надписи. Он видел, что коллекция Гибсона значительно лучше его собственной, и в сердце его закрадывалась ревность.

Сэм Гибсон смотрел на своего гостя спокойно и почтительно, но мысль его работала, отыскивая всё новые комбинации. Гибсон был убеждён в том, что генералу нужно предоставить почётный путь к отступлению, тогда он согласится и сделает всё.

Генерал дошёл до старинных немецких марок, и глаза его загорелись. Марки Бадена и Вюртемберга, Пруссии и Ганновера — уже давно исчезнувших государств — лежали перед ним. Эти марки являются мечтой даже самых богатых филателистов.

И тогда, глядя на увлечённого генерала, Сэм Гибсон неожиданно нашёл выход из положения. Он не мог поручиться за его успех, но попытаться стоило.

— Прекрасное собрание! — воскликнул генерал, закончив осмотр. — Оно значительно лучше, чем я мог предполагать, мистер Гибсон. Вы доставили мне истинное наслаждение.

— Я очень рад, — тихо ответил Гибсон. — Завтра… вы не смогли бы увидеть у меня эту коллекцию.

Генерал посмотрел на него недоумевая.

— Завтра я продам её, — пояснил Гибсон. — Она стоит что-то около двухсот тысяч долларов, а они мне сейчас крайне необходимы, хотя бы для того, чтобы восстановить наши заводы в Европе. Как вы думаете, дадут мне за эти альбомы двести тысяч?

Генерал колебался, восстанавливая в памяти страницы альбома и прикидывая, сколько могут стоить эти драгоценные марки. Да, коллекция безусловно стоила больше, чем за неё хотел получить Гибсон.

Гость внимательно посмотрел на хозяина. Тот сидел, медленно переворачивая страницы альбома, словно в последний раз любовался своими марками. Лицо его было печально.

Тогда генерал решился. Он аккуратно защёлкнул широкие позолоченные застёжки и положил все три книги одну на другую.

— Нельзя допустить, мистер Гибсон, — сказал генерал, — чтобы такая чудесная коллекция была продана и распылена. Вы знаете, как я ценю и люблю марки. Только чувство коллекционера вынуждает меня принять ваше первое предложение. Мы отдадим эту коллекцию в музей, тогда она не пропадёт для государства. За это государство должно вас вознаградить сохранением заводов.

Сэм Гибсон очень хотел бы увидеть «музей», в котором будет лежать его коллекция, но не сказал об этом. Он кивнул в знак согласия и, вынув из ящика большую карту Германии, расстелил её на столе.

— Я хочу показать вам, где находятся наши заводы, генерал.

— Я это хорошо знаю, мистер Гибсон, — отозвался генерал, не отрывая взгляда от альбомов. — Город Риген, три завода, которые когда-то производили станки. Я этого не забуду.

— Но я бы хотел знать: что именно вы можете сделать?

— Всё, — небрежно ответил генерал. — Завтра эти заводы будут объектом, недостойным бомбардировки. Это равняется прямому запрещению. Завтра на всех картах вокруг этого города появится синее кольцо. Одну карту я прикажу прислать вам.

И он опять принялся рассматривать альбомы. Кто не знал генерала, мог подумать, что он завзятый филателист. Генерал в самом деле был большим знатоком в этой области. Но сейчас он с молниеносной, быстротой вёл сложные подсчёты. Результаты превзошли его ожидания. Завтра генерал продаст эту коллекцию значительно дороже, чем оценил её мистер Гибсон. А какие именно заводы будут бомбить американские и английские самолёты в Германии— это никого не касается. Всё равно все заводы не уничтожишь.

Генерал приветливо распрощался с Сэмом Гибсоном и ушёл вполне удовлетворённый. В каждом деле самое главное — стиль. У генерала были все основания считать стиль их переговоров безупречным.

Гибсон с балкона видел, как от подъезда отошла машина. Он проводил её взглядом.

— Хорошо сделано, — сказал он вслух.