На следующий день, сразу после завтрака, Люба пошла осматривать город. Соколов предложил было ей подождать, пока он закончит приём, чтобы потом пойти вместе, но Люба не согласилась.

— Ты иди, работай, — возразила она, — а я немного поброжу сама. Вдвоём мы с тобой будем всё время болтать, и я ничего не увижу.

Соколов не стал спорить. Он проводил жену до ворот комендатуры, объяснил, где его можно найти, дал номер своего телефона и отправился к себе.

Люба вышла в город. Перед ней одна за другой открывались прямые аккуратные улицы, окаймлённые длинными рядами яркозолотых осенних лип. Она миновала старый замок, в котором сейчас нашли себе пристанище беженцы, переселенцы и вообще люди, оставшиеся без крова, и теперь с жадным любопытством всматривалась в сосредоточенные лица прохожих. По всему чувствовалось, что Дорнау живёт деятельной, полнокровной жизнью.

Осмотрев далеко не всё, но уже составив себе первое представление о городе, где, возможно, придётся прожить довольно долго, Люба часа через два вернулась в комендатуру. Она некоторое время посидела около мужа, послушала его разговоры с немцами о разных повседневных делах, дождалась, пока вышли посетители, и сказала:

— Ты знаешь, очень интересный город. И любопытно, что для меня слова «Германия», «немцы» до сегодняшнего дня неизменно ассоциировались с войной. А вот здесь, именно в этом немецком городе, я как-то особенно глубоко почувствовала мир. И мне кажется, что немцы сейчас тоже должны ценить мир. Я смотрела, как они разбирают развалины. Тяжёлая, конечно, работа, но всё-таки это мирный труд, и, очевидно, оттого у них были весёлые лица. Они, наверно, и строить будут хорошо, радостно.

Соколов насторожённо слушал жену. Он ждал этого первого разговора, чтобы выяснить настроение Любы и её намерения.

— А как ты представляешь себе свою жизнь здесь? — спросил он.

Люба рассмеялась:

— Ну, наверно, мне здесь без работы сидеть не придётся. Судя по вчерашней встрече, у нас в комендатуре многое ещё организовать надо. Ты не беспокойся, клубную работу и самодеятельность я уж постараюсь поставить как следует, это по моей специальности. Таких артистов обнаружим — только ахнешь…

— А ты знаешь, я вот недавно пришёл к выводу, что тебе больше придётся работать с немцами.

— Мне? С немцами?

Люба была явно озадачена.

— Да именно с немцами, и это не менее, а, может быть, даже более важно, чем работа в комендатуре.

Люба нахмурила брови.

— Я не совсем понимаю тебя.

— Это не так сложно. Ты только подумай, что такое сейчас Германия! Вспомни, что в течение двенадцати лет этот талантливый и трудолюбивый народ томился под гитлеровским игом. Ещё в 1941 году товарищ Сталин говорил, что германский народ, порабощённый гитлеровскими заправилами, будет нашим союзником в этой великой войне. И вот пришло избавление. Словно после суровой зимы, после жестоких морозов, сковавших землю, наступила весна и первый тёплый дождь обмыл поля и леса, пробудил их к жизни. И как после майского дождя расцветает природа, так расцветает сейчас всё лучшее в этой стране. Я об этом говорю тебе к тому, что новой Германии, которую с нашей помощью ныне создаёт немецкий народ, очень нужно и настоящее искусство.

Увлечённый собственными планами, Соколов даже встал со стула.

— Ты понимаешь, Люба, — продолжал он, — вот, например, люди здесь почти ничего не знают о Советском Союзе, а хотят знать всё. И если они увидят на сцене, как мы живём, во имя чего трудимся, к чему стремимся, то одно это уже может раскрыть им глаза на всё, что произошло с ними. Тут вот немцы пробуют собрать труппу и в скором времени намерены показать первый спектакль. Но им надо помочь, надо познакомить их с советской драматургией, надо сделать так, чтобы театр Дорнау охотно посещали рабочие, чтобы он отвечал их запросам и потребностям.

— Видишь ли, Серёжа, я, наверно, к такой работе совершенно не подготовлена. И немцев я совсем не знаю.

— Мы все тоже ведь раньше не знали немцев. Но не в этом дело. Я хочу, Любонька, чтобы ты поняла, что искусство здесь — не просто развлечение, а один из участков острейшей политической борьбы. Ты сама очень скоро почувствуешь, насколько всё это важно. На нашу долю выпала почётнейшая задача — помочь немецкому народу создать миролюбивое государство. Даже дух захватывает, когда вдумаешься в значение этих слов. Представляешь, сколько здесь для тебя интереснейшей работы?

— Я тебя отлично понимаю, — согласилась Люба. — Просто мне трудно отделаться от ощущения, что кругом ещё ходят нацисты.

— Тут дело куда сложнее. Большинство населения нацистам и не сочувствовало. Есть и такие, что вовсе не были приверженцами Гитлера, а в строительство новой Германии тоже не хотят включаться.

— Да, всё это, наверное, не так просто, — задумчиво произнесла Люба.

В комнату вошёл майор Савченко.

— Добрый день, друзья, — сказал он. — Очень вы вчера хорошо говорили, Любовь Павловна. Большое вам спасибо.

Он уселся на стул, снял фуражку и вытер платком лоб, хотя на дворе было совсем не жарко.

— Что это вы, майор? — поинтересовался Соколов.

— Да Валя рапортами замучила. Сегодня ещё один подала.

Соколов рассмеялся.

— Номер пятый?

Савченко не успел ответить, — за дверью послышался шум, и на пороге вырос сержант Кривонос. Лицо его выражало недовольство и даже возмущение.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — решительно сказал Кривонос. — Здесь к вам пришёл один немец по вопросу о земле. Я ему уже всю консультацию в полном размере дал, а он, чудак, не верит, хочет всё от вас услышать. Такой Фома неверующий, прямо удивительно!

С этими словами Кривонос отступил в сторону, и на пороге появился Эрих Лешнер.

— И ещё я вам хотел доложить: оказывается, кулацкие штучки во всех странах одинаковые, — добавил Кривонос.

Получив угрожающую записку, Лешнер отправился уже не в магистрат, а в комендатуру. Первый, кого он там увидел, был Кривонос. Сержант ободряюще похлопал его по плечу, — мол, в обиду его не дадут. Но Лешнер хотел услышать эти заверения от начальства, и Кривонос проводил недоверчивого посетителя к майору.

— Тысяча извинений, господин офицер, — начал Лешнер, когда Кривонос отступил в сторону. — Я бы не осмелился вас беспокоить, если бы не подлые угрозы. Меня зовут Эрих Лешнер, я живу в Гротдорфе.

— Что случилось, господин Лешнер? — спросил майор, сразу вспомнив свой разговор с этим крестьянином на дороге.

— Видите ли, рядом с нашей деревней находятся два имения: господина Фукса и штурмбанфюрера Зандера.

— Знаю, в общей сложности семьсот два гектара.

— Так вот, мы начали готовиться к разделу этой земли, а сегодня я нашёл у себя на дверях такую записку.

— Ну и не надо обращать на неё внимания, — авторитетно заявил Кривонос.

— Товарищ сержант, займите своё место в приёмной, — распорядился Савченко.

Кривонос повернулся кругом и вышел.

— Так вот что, господин Лешнер, — сказал майор, прочитав протянутую ему записку. — Продолжайте в том же духе. Готовьтесь к разделу земли и проследите, чтобы добро тем временем не уплыло от вас. Мы только что задержали целое стадо коров. Господин Швальбе хотел их, видите ли, продать. А коровы эти, по новому закону, предназначаются к распределению среди крестьян.

— А я вам как раз об этом хотел сказать! — воскликнул Лешнер.

— Да, за этим должны наблюдать вы сами, потому что нам уследить за всем невозможно. А на всякие бумажонки не обращайте внимания. Было бы удивительно, если бы зандеры и фуксы добровольно отдали своё имущество. На той неделе, в субботу, в вашей деревне начнётся раздел земли. Говорю вам совершенно точно. Магистрат пришлёт землемера. А уж мы со своей стороны позаботимся, чтобы вам никто не мешал.

— Значит, в будущую субботу можно начинать? — переспросил Лешнер. — Очень благодарен, господин офицер, очень благодарен. Вот обрадую я своих!

— И ещё имейте в виду, — предупредил Савченко, — будут распространяться слухи, что вам запрещено делить землю, будто для этого надо заручиться согласием владельцев, — словом, появится ещё много слухов. На всё это один ответ: делите землю! Вот единственно правильная линия, а всё остальное — измышления классовых врагов.

— Пустили б меня туда инструктором, — не выдержал Кривонос, который снова появился в комнате. Поймав на себе недовольный взгляд майора, он вытянулся, как положено, и сказал: — Товарищ майор, разрешите обратиться к капитану?

— Обращайтесь.

— Товарищ капитан, к вам пришла та знаменитая актриса, а с ней какая-то дама тяжёлого веса. Прикажете впустить?

— Просите.

Эриху Лешнеру всё было ясно. Сердце его наполнилось радостным волнением. Он простился с майором и направился к двери как раз в ту минуту, когда Эдит Гартман в сопровождении фрау Линде входила в комнату.

Увидев Лешнера, Эдит удивлённо остановилась.

— Эрих, ты здесь? Почему ты не зашёл к нам?

— Некогда, Эдит, — торопливо ответил Лешнер. — Очень важные дела. Я зайду потом. Ещё раз благодарю, господин офицер.

С этими словами он поспешно вышел.

Эдит Гартман проводила его взглядом, потом вслед за фрау Линде подошла к Соколову и почти в один голос с владелицей ресторана сказала:

— Здравствуйте, господин капитан, здравствуйте, господа.

— Здравствуйте, фрау Гартман, — ответил Соколов. — Вы давно знаете господина Лешнера?

— Это мой двоюродный брат. Мы оба из Гротдорфа.

С большим интересом рассматривала Люба обеих женщин. Открытое, умное лицо Эдит Гартман производило-приятное впечатление. Сейчас Эдит казалась немного смущённой, щёки её то розовели, то становились почти восковыми. Фрау Линде, наоборот, чувствовала себя очень уверенно.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил обеих посетительниц Соколов. — Я слушаю вас, фрау Гартман. Надеюсь, наша первая встреча не оставила у вас неприятных воспоминаний?

Эдит вспыхнула:

— Я просила бы вас забыть об этом, господин капитан.

Соколов в знак согласия кивнул головой.

— Какие же дела привели вас ко мне?

Эдит хотела ответить, но тут на первый план выступила фрау Линде и завладела разговором:

— Это главным образом мои дела, господин капитан.

— Слушаю вас.

— Дело очень простое. Мне принадлежит ресторан «Золотая корона», он всегда пользовался прекрасной репутацией в нашем городе. Конечно, сейчас угощать нечем — всё ведь по карточкам. Но недавно начали работать пивные заводы. Правда, они выпускают только слабое, трёхпроцентное пиво, но и это не так уж плохо. Так что на днях состоится открытие. В своё время я обратилась в магистрат, и мне уже дали разрешение.

Фрау Линде тараторила, как пулемёт. Капитан Соколов едва успевал следить за её словами.

— Я не понимаю, почему вы пришли ко мне? — спросил он.

— Сейчас скажу, сейчас скажу, господин капитан. Дело очень простое. У меня в ресторане имеется небольшая эстрада. Я хотела бы для удовольствия публики давать в течение вечера несколько эстрадных номеров. Бедные жители Дорнау так соскучились по культурным развлечениям!

— Какое же отношение имеет к этому фрау Гартман?

— Фрау Эдит будет петь, её подруга — танцевать. У них отлично получается. Я буду очень рада, если господин капитан посетит моё заведение. Для господина капитана у меня всегда найдётся пиво покрепче.

— Чрезвычайно вам признателен, — сказал Соколов, но фрау Линде сделала вид, что не заметила его иронии.

— Мы знаем, что утвердить репертуар должна комендатура, — неожиданно резко произнесла Эдит. — Я прошу разрешить мне исполнение этой песенки! — И она протянула капитану ноты.

Разговор стал невыносим для актрисы. Ей было мучительно стыдно показать капитану текст, который она собиралась исполнять. Но она сама избрала этот путь, и ей ничего не оставалось, как пройти его до конца.

Капитан взял ноты, быстро пробежал глазами по строчкам и пожал плечами. Это была обычная эстрадная песенка, слащавая и пошлая. Капитан на минуту задумался. У него не было оснований запрещать исполнение таких номеров.

— Вы в самом деле хотите это петь?

— Да. Что вас удивляет?

— Немного странно, — сказал капитан. — Ну, что ж, тут я, к сожалению, не могу возражать. Если хотите, пожалуйста, исполняйте.

Фрау Линде сразу поднялась.

— Очень благодарна, господин капитан, — часто закивала она. — Мы были уверены, что вы разрешите. Всего наилучшего, господин капитан.

Она направилась к двери. Эдит машинально встала.

— Одну минуточку, фрау Гартман!

Эдит вздрогнула. Значит, не кончилось! О чём же ещё может спросить капитан?

— Мне тоже остаться? — круто повернулась от дверей фрау Линде.

— Нет, вы можете идти.

— До свидания, — подчёркнуто вежливо произнесла владелица ресторана, всем своим видом выражая полное безразличие к особому разговору капитана с Эдит Гартман.

— Я вас долго не задержу, — обратился Соколов к актрисе.

— Слушаю вас, господин капитан.

— Как вам сейчас живётся, фрау Гартман?

Кровь прилила к щекам актрисы.

— Как и всем немцам, господин капитан. — Голос её постепенно приобрёл обычную твёрдость. — Немного еды, и ещё меньше надежд.

— А на что вы надеетесь, фрау Гартман, если это не тайна?

— Нет, это не тайна. Я надеюсь, что когда-нибудь Германия снова станет единой, надеюсь, что в этой Германии возродится подлинное искусство и появятся театры, где можно будет ставить настоящие пьесы. Вот и все мои надежды. Не так много, как видите.

— Мы разделяем ваши надежды.

— Не знаю, не знаю…

— Можете не сомневаться, фрау Гартман. Кстати, скажите, почему вы не поехали в тридцать третьем году в Америку?

— Я не представляла себе жизни вдали от родины.

— Простите мне моё любопытство: что вы делали все эти годы?

— Выступала в варьете.

— А что собираетесь делать сейчас?

— Это вы уже знаете: буду петь песенки и танцевать в ресторане мамаши Линде.

— Значит, для вас ничто не изменилось? Значит, вы намерены ждать, пока немецкий народ создаст вам подходящие условия, чтобы потом безмятежно выйти на сцену и сыграть шиллеровскую Луизу Миллер? Если не ошибаюсь, Луиза — ваша последняя роль?

— Вам даже это известно? — голос Эдит сорвался.

— Да, и не только это, но и многое другое. Вы, наверно, слышали, фрау Гартман, слова Генералиссимуса Сталина о том, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остаётся. И вот сейчас немецкий народ с нашей помощью начинает строить новую, свободную жизнь, и, можете не сомневаться, он её построит. Но я хочу вам сказать, что когда ваши надежды осуществятся и вы снова захотите появиться на сцене в любимых ролях, зрители, наверно, поинтересуются: а что делала всё это время известная драматическая актриса Эдит Гартман? Что ж, вы сможете гордо ответить: пела в ресторане под чечётку!.. Всего наилучшего, фрау Гартман. Простите, что задержал вас.

Больше говорить было не о чём. Эдит это поняла. В голосе капитана ей почудился оттенок презрения.

Она встала, сделала несколько шагов к двери, остановилась, хотела что-то сказать, потом передумала и быстро вышла из комнаты. Соколов молча посмотрел на жену. Люба, не проронившая на протяжении всего разговора ни слова, грустно и вместе с тем понимающе кивнула ему.