Игори редко осмеливалась посещать сборочные цеха, кроме тех случаев, когда требовалось подавить восстание или когда что-то из-за пределов корабля пробиралось внутрь, причиняя ущерб. Если командную рубку можно было назвать мозгом «Везалия», то палубу факториума — брюхом зверя. Поступающее сюда сырье пускалось на производство различных комплектующих, поскольку фрегаты вроде этого специально конструировались в определенной мере самодостаточными.

Племена мутантов, обслуживавшие размещенные тут станки, поклонялись им как божественным кормильцам и принимали каждый пушечный снаряд и запасной кабель за дары незримых богов. Низкорослые существа падали ниц перед Фулгримом, шагающим по заполненным паром залам факториума. Игори держалась рядом с примархом.

Шквал звуков и запахов обрушивался на ее обостренные чувства так, будто кто-то вбивал гвоздь между долями мозга. Если Фулгрим испытывал то же самое, то не подавал виду.

— Зачем мы здесь? — спросила она, поспевая за ним.

— Мне нужны латы. И меч. — Фулгрим остановился и мгновение изучал один из древних агрегатов. Затем нагнулся и снял приборную панель. — Ремонт займет всего минуту.

— Эти штуковины были отключены веками, — возразила Игори.

— Да. — Фулгрим вытащил несколько проводов и контактных узлов. — Но они все еще черпают энергию из систем корабля. В банках данных уже есть готовые шаблоны. Мне нужно только… ага. Ну вот. — Монитор когитатора зажегся. — Нужно только перенаправить подачу электричества в обход барьеров.

Наблюдая его за работой, Игори обратила внимание, что, несмотря на жару, он нисколько не вспотел.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Я ведь уже говорил: чтобы отправиться на войну, мне нужно облачение.

— Я не о том, а обо всем этом.

— Могу спросить тебя о том же, кузина. — Он бросил на нее короткий взгляд и затем вернулся к своим трудам. — Думаю, это инстинкт. Я вижу сломанное и стремлюсь починить. Без ведома Фабия я провел пятьсот пятьдесят шесть мелких ремонтов систем этого судна за время моего пребывания на борту. Пробирочники показывали мне, что не так, и я исправлял это. Я делал несовершенное совершенным. Или, по крайней мере, приемлемым. — На долю секунды он замер. — Но я могу сделать больше.

— Зачем?

— В этом мое предназначение. — Клон нахмурился. — Наше предназначение. Нас создали, чтобы мы сделали Галактику лучше. И мы — то есть они — не справились с возложенной миссией. — Он хмуро покачал головой. — Мы потерпели неудачу. Но я не допущу этого во второй раз. Я исправлю то, что сломано. Найду своих братьев, где бы они ни были, и сделаю их снова едиными. И тогда в Галактике установится порядок.

— Благодетель утверждает, что Галактика должна сгореть, прежде чем сможет восстановиться.

— Верно. И именно я стану причиной пожара, — с уверенностью ответил Фулгрим. — Я — Феникс, я — пламя, и я переделаю Галактику по своему образу и подобию, как он планировал. Как известно, всякое пламя возникает из единственной искры.

Промышленный аппарат закряхтел, откашливая пыль, когда снова принялся укладывать металл и выдавливать золото. Свет и жар окатили примарха, и на мгновение он стал похож на кузнеца за работой.

— И вот та самая искра. — Он сжал кулаки. — Я испепелю грехи прошлого. Все неудачи и несовершенство. Все мои… преступления. — Он на мгновение умолк; Игори вздрогнула — его руки сжались так сильно, что кровь закапала между пальцами. — Феррус… О, мой брат, как же мне жаль. Жаль, что я не был сильнее. — Фулгрим заговорил тише, и она подумала, что он совсем забыл про нее.

Он был странным. Тень полубога, обретшая воплощение. Могучий, но такой невинный. Лишенный твердости духа, которая приходит только с жизненным опытом, а не проистекает из каких бы то ни было воспоминаний. Какие бы преступления ни совершил его оригинал, клон взвалил их на себя: именно это двигало им. Из тех же побуждений продолжал свои труды и Благодетель, что не ускользнуло от Игори. На секунду она задумалась, кем эта копия примарха может стать со временем.

Своры Гончих стекались к Фулгриму, греясь в его сиянии. Они почувствовали, что среди них появился более крупный хищник, и пресмыкались перед ним, равно как мутанты и пробиркорожденные. Здесь, на нижних палубах, клон собирал личную армию. Он бродил взад-вперед в недрах звездолета, словно единственный лучик света в темноте, на протяжении нескольких недель. Целые племена мутантов поклонялись ему или, по крайней мере, знали о нем.

Сейчас казалось смешным, как этого не замечали те, что считали себя здесь хозяевами. С тех пор как они покинули Гармонию, Благодетель и его враги вели скрытую войну за контроль над кораблем, а все это время его постепенно прибирал к рукам Фулгрим: палубу за палубой, одну прослойку мутантов за другой. Вел завоевание через разговоры. Через сострадание. Коварный, как любая чума.

Скоро наступит решающий час, момент, когда пора показать клыки и ножи. Уцелевшие склонятся перед волей победителя. Это единственно правильно и справедливо. Она спрашивала себя, что скажет Благодетель: ведь это не его решение, пусть оно и послужит его интересам. Накажет ли он их — ее — за непослушание? Или поблагодарит?

Фулгрим довольно заурчал и потянулся в пылающую утробу станка. Внутри зашипело, когда он вытащил готовое изделие из охлаждающей формы. Меч, который он достал, был далеко не изящным, напоминая мясницкий нож или фальшион, изготовленный из металлического лома. Чтобы поднять такой, ей бы пришлось взять его обеими руками. Примарх же орудовал им с изяществом, невероятным для формы оружия.

— Что теперь? — спросила Игори, щурясь от жара, пышущего от его творения.

— Теперь? — Фулгрим взмахнул клинком и улыбнулся. — Теперь, дорогая кузина, мы идем на войну.

Рамос, Бык VIII миллениала, уловил сигнал, запульсировавший в нитях из призрачной кости, что пронизывали его тело. Сотня голосов песней прокладывала себе путь через подизмерение, с которым он теперь был связан навечно. То было предупреждение — или крик радости. Трудно что-либо утверждать наверняка, когда речь заходит о демонах.

— Ты слышишь их, брат? — прорычал один из какофонов. — Нерожденные заговорили.

— Слышу, Эскуор. Они шепчут, что невольники восстанут, и хозяева будут низринуты, встретившись на войне. — Он сжал руку в латной рукавице, искажая звук.

— Не следует ли нам вмешаться?

Рамос посмотрел на второго шумового десантника:

— Чего ради? У нас есть наша задача, и она намного важнее. Пусть занимаются своей мелочной враждой. Мы же участвуем в конфликте куда более грандиозном, чем они могут представить.

Он повернулся и направил свой голос в рощу, тем самым придавая форму призрачной кости. Эскуор и остальные его братья тоже присоединились к нему: каждый пел собственной публике из волнистых корней и ветвей, и этот диссонанс вызывал распространение странной материи подобно раковой опухоли.

Психокость внутри них гармонировала с той, что проросла через корпус, тем самым порождая изысканный замкнутый круг. Песня никогда не прекращалась, бесконечно струясь по затвердевшей варп-энергии и наполняя какофонов ее отголосками. Снова и снова она курсировала по этой петле, становясь вдвое громче с каждым циклом. Песня совершенствовалась с каждой новой нотой, становясь все более похожей на ту, какой она должна была быть.

Очень скоро он и его братья даже могут слиться с ней, как хормейстер Элиан много веков назад. Он пропел им путь к коварным эльдарам — путь, по которому они шли и сейчас. Элиан был поглощен песней, съеден изнутри ее мощью. То была протопеснь. Расщепляющая песнь. Песнь, что могла расколоть Вселенную или спасти ее. Песнь рождения и смерти.

То была песнь Слаанеш, начатая в день зачатия Темного Принца и с тех пор непрерывно исполняемая избранными хорами. Начали ее когда-то альдари, и их призраки до сих пор пели ее в глубине Паутины. У Рамоса и его братьев тоже была в ней своя партия. Они добавили свои голоса к хору мертвых, потерянных и проклятых, разделенных во времени. Участники вселенского ансамбля пели в абсолютной гармонии друг с другом, несмотря на огромные пропасти бытия, разделявшие их, разграничивавшие прошлое, настоящее и будущее. Они пели, чтобы Темный Принц существовал в самом начале и продолжал существовать до самого конца. Пели, чтобы солнце могло взойти завтра и неизменно вставало вчера.

Если бы песня затихла, Слаанеш мог перестать существовать. А без Слаанеш не могла длиться и сама песня, словно ее никогда и не было. Рамос не мог себе этого представить, и его разум отгораживался от столь чудовищной фантазии. Не будь песни, он бы никогда не сломал Лунные ворота, а Фулгрим никогда не взял бы в руки лаэранский клинок.

Без этой чудесной песни его жизнь, вероятно, утратила бы всякий смысл, он был бы всего-навсего еще одним безликим воином среди легиона таких же, как он. Очередной позабытый «пока-не-мертвый». Нарастающее разочарование в этот неправдоподобный миг придало дополнительную силу его голосу, и он вытянул руки перед собой. Встроенные в ладони его перчаток звуковые излучатели завели нестройную рапсодию.

— Да не буду я скован и посажен в клетку. Да не стану рабом я, — его слова безудержно рокотали в воздухе, побуждая хор прилагать больше усилий к исполнению. — И не угаснем мы. Мы будем петь. Мы всегда будем петь. Мы будем продолжать петь, даже когда упадет последний занавес. Пойте, братья мои. Пойте!

Его братья пели вместе с ним, и Рамос чувствовал, как призрачная кость искривляется, растет и укрепляется, проникая все глубже в «Везалия», словно закутывая его в кокон. В этом коконе он будет дожидаться того дня, когда сможет покинуть старую оболочку и переродиться в нечто новое. Рамос чувствовал волнение корабля от того, что его экипаж начинает войну. Осязал каждый болт, попадающий в психокость, и теплые брызги крови на ней. Слышал, как вибрации их пения доносятся до темных уголков нижних палуб. Видел яркие очертания своих бывших братьев, когда они отреагировали на насилие и отправились изолировать племенные отсеки и коридоры доступа.

Но помимо этого он видел кое-что еще.

Кое-что невероятное и лучезарное.

Оно появилось, пока они пели. Великая сила притяжения, сильнее, чем окружающий ее мир, из-за чего казалось, будто она впитывает весь свет и тепло. Она шествовала золотым светочем сквозь нижние палубы, и ее песня, такая знакомая и в то же время непохожая на их собственную, интенсивно пульсировала в глубинах звездолета. Сила эта была мучительно знакома, и у Рамоса возникло навязчивое чувство, что прежде он уже испытывал на себе ее влияние. Всякий раз, когда он подходил к ней слишком близко, их песня сбивалась.

— Оно смотрит на нас, брат, — сказал Эскуор, перестав петь. — Я чувствую его, а оно чувствует нас и хочет нас найти. — Он покачал головой, в его глазах читалась нестерпимая боль. — Это он, брат. Но не такой, как сейчас. А такой, какой был.

— Знаю, — прорычал Рамос. Это был Фулгрим. Вернее, не сам он, а мечта о нем. Судно забормотало о нем, и шепот этот пронесся через психокость подобно крику. — Игнорируйте его. Мы вышли за рамки столь приземленных вещей.

Рамос начал петь снова, теперь слегка изменив композицию, и хор последовал его примеру. Рабы между тем отбивали такт, завывая и визжа от радости. Призрачная кость ширилась и запечатывала люки в отсек, еще надежнее изолируя его от остальной части звездолета. Что бы ни затаилось на их пороге, оно осталось там — вдали от рощи и хора. Подальше от песни, которую надлежало исполнять. Лишь когда Фабий вернется, они снова откроют сад.

Неожиданно что-то выплыло к нему из сердца психокостного леса, и Рамос обернулся, не прекращая пение. Позади него стоял Ключ и наблюдал — в конце концов, это все, что он когда-либо делал. Но в свете их диссонанса тень эльдара пустилась в пляс, совершая странные па. Она менялась в движении, снова превращаясь во что-то другое — еще более причудливое, нежели оболочка прежнего корсара.

И эта новая его форма слила свой голос с их голосами. Как это часто бывало за века, минувшие с тех пор, как они завели свою неблагозвучную песню, Рамос вдруг испытал прилив удовольствия, когда в призрачной кости вокруг них проросли андрогинные лица с хлесткими языками. Он услышал тихий смех наложниц Слаанеш, танцующих в саду и меняющих его согласно своим прихотям. Нерожденные явились понаблюдать.

Золоченые когти заскребли по его видавшей виды броне, лаская акустические узлы и кабельные соединители.

— Пой же, Бык Восьмого. Пой так, чтобы тебя услышал весь варп, — прошептал голос. — Спой песню войны, что будет сопровождать грядущие события. Пока они ведут свои мелочные битвы, ты идешь войной против самого времени, дабы родился наш господь.

Крупные, наполовину сформировавшиеся фигуры притаились среди стволов и ветвей психокости. Звериные, но элегантные, острыми клешнями они вырезали непристойные знаки на бледной поверхности деревьев.

— Слышишь ли ты его, сестра? — пробормотал какофон, разевая челюсть с волчьими клыками. — Слышишь ли, как примарх-сосуд зовет нас, даже не подозревая об этом? Представляю, как же взвоет Фениксиец, увидев такие отражения себя.

— Я слышу его, но мы не собираемся его слушать. Он не для нас, — пробормотала сущность позади Рамоса. Женский голос, мягкий, но колючий. — Он — другая фигура из другой игры. Смеющийся бог намерен расстроить наш замысел даже сейчас. Но победа наша запрятана глубже, в семенах и посеве.

— Мы могли бы забрать его, дитя, — извиваясь, прорычала другая сущность в полупрозрачных одеждах. — Сделай его пригодным для нашей игры. Изврати его, дабы алхимика дважды прокляли за один и тот же грех. — Потусторонняя тварь зашлась смехом. — Разве не восхитительно? Два Феникса по цене одного.

— Отложенное наслаждение вдвое слаще, — прожурчал очередной женский голос, и искусительница прильнула к Рамосу так близко, что он почуял идущий от нее мускусный аромат. — Не правда ли, легионер? Разве не этому тебя научил создатель?

— Да, — прокаркал Рамос. Их голоса гудели внутри него, словно заряд электричества, пока его хор стонал в блаженстве. Немалой честью было услышать, как нерожденные строят козни. Мельком увидеть рай, ожидавший всех верных слуг Темного Принца. Бледные демоницы кружили в танце среди шумовых десантников, нежно вырезая клешнями красивые и ненавистные слова на их доспехах. Обезьяноподобные рабы истошно верещали в лесу, пока их заживо пожирали воплощения прихотей. Каждая смерть этих несчастных добавляла новую ноту в песню, делая ее более насыщенной и реальной.

— Он уже мудр, хотя молод, — заговорила нерожденная. — Как буду я, когда стану ей, а мной — она. Все мы дети меньшего бога, брат. И мы должны наставить Фабия на путь истинный, хочет он того или нет. Мы разорвем его цепи неверия, звено за звеном, и он добавит свой голос к великой песне, прежде чем наступит конец. Не ведая того, он уже начал свой путь. Во времена грядущих ужасов он сотворит невиданные чудеса. Даже прекраснее нас. То видели, в том клялись, и то снилось тысяче провидцев в тысяче миров. — Раздался хриплый и мучительный смех. — Но сначала он должен понять, что не может идти вперед и не может вернуться назад. Он не может убежать в прошлое, а будущее, о котором он мечтает, никогда не настанет. Он только и может ходить по одной тропинке кругами…

С этими словами они исчезли, скользнув в темноту межвременья. Рамоса передернуло, когда он вспомнил о ее прикосновении. Начальнику хора был преподнесен дар — ему позволили мельком взглянуть на великий гобелен, создававшийся вокруг них. Сто тысяч судеб сплетались здесь и сейчас, и он запел от радости, когда одна за другой эти нити начали распутываться, пока не осталась только одна.

Идеальная нота, сорвавшаяся с губ времени, эхом разносилась во веки веков.

Фабий со стоном открыл глаза.

Он лежал на спине, проваливаясь в забытье. Чуть ранее он ощутил, как сквозь него прошла дрожь от удара, а затем какое-то время не чувствовал ничего. Системы его доспеха мигали красным и только сейчас начали восстанавливаться. Неспешно проведя анализ полученных травм, он обнаружил у себя вывих руки, частично вдавленную грудную клетку и множественные ушибы и синяки. Легкие боролись с недостатком воздуха в запечатанной силовой броне, где было душно, как в могиле. Только когда включились резервные системы, он наконец смог сделать глубокий вдох и прояснить мысли.

Он перевернулся на живот, прижимая к себе руку. Хирургеон неуклюже дернулся — несколько его конечностей были отломаны, но в остальном функционирование не нарушилось. То, что осталось от оболочки Диомата, лежало под ним и рядом с ним. Каким-то образом дредноут смягчил его падение и спас от еще худших последствий. Визуальная передача на дисплее рябила и шла помехами. Присев, Фабий снял измятый шлем.

— Диомат, ты еще здесь? — спросил он, вправляя вывихнутое предплечье. Возникшую боль практически сразу приглушила инъекция, введенная хирургеоном. — Диомат?

Молчание. Затем изнутри шасси раздался глухой стук, и оттуда на неестественно гладкий пол стала вытекать дурно пахнущая жидкость. Фабий поднял жезл пыток, подковырнул им одну из погнувшихся пластин и, приложив немного усилий, вскрыл поврежденный корпус.

Наружу хлынули отходы жизнедеятельности, забрызгав ноги Фабия. Что-то бледное и сморщенное лежало в гнезде из электрических кабелей и питательных трубок, плоть покрылась пузырями и почернела.

— Ты… ты жив… — прохрипел Диомат слабым голосом. То, что осталось от его груди, слегка вздымалось, выпуская черную смолянистую кровь при каждом выдохе.

— Спасибо тебе, брат, — сказал Фабий, а потом неуверенно добавил: — Но почему?

Морщинистое, изможденное лицо приняло ужасное выражение. Фабий понял, что древний пытается улыбнуться.

— Я… я ведь говорил, что помогу тебе… Фабий. Помогу тебе спасти наш легион. И мне это удалось. — Сморщенная хилая рука поднялась из мутного раствора и с трудом уцепилась за его плечо. — Я спас тебя… чтобы ты мог спасти их. — Затуманенный взор чуть прояснился, изуродованные глаза сверкнули. — Ты должен это сделать, брат. Ты единственный, кто способен. Я всегда знал это, и это всегда меня раздражало. Но время злости прошло.

— Диомат, ты должен позволить мне… — начал Фабий. Он знал способы, как сохранить обитателя поврежденной амниотической утробы. Методы далеко не из приятных, и Диомат не поблагодарил бы его, но все равно Фабий был полон решимости попробовать. Усохшая рука сжала хватку, и истерзанное лицо скривилось.

— Нет. Только… только не снова. Теперь я не боюсь боли. Мне больше не о чем переживать. История моя полностью написана. Пусть… пусть все закончится. Пусть все останется как есть. — Диомат забился в конвульсиях, хрупкие конечности заколотили о стенки саркофага. — Вспомни свое обещание! — вдруг закричал он. — Ты обещал, ты обещал, ты обещал, ты обещал! — Его голос поднялся до пульсирующего рева; в этот миг Фабию не нужны были никакие датчики, чтобы понять, какую боль испытывает искалеченный воин в эти последние минуты.

Старший апотекарий освободился от схватившей его руки, отступил назад и вытащил игломет.

— Я помню. Прощай, брат. Прими мою благодарность. — Он выстрелил, и предсмертный вопль Диомата мгновенно стих. С жалобным кашлем тщедушное тело осело в своей гробнице. Фабий опустил оружие. Казалось, никогда ему не было так тяжко с кем-то расставаться, хотя он знал Диомата лишь жалкие несколько веков.

— Еще одно звено в разорванной цепи, — пробормотал он.

Еще одна часть старого легиона отмерла, и ее ни за что не вернуть. Но этого больше не случится. Это был последний раз. Он знал, что есть другие, подобные Диомату, старые солдаты, которые непременно явятся к перерожденному Фулгриму в надежде сохранить что-нибудь из славного наследия. Они помогут ему обучить новые поколения. Помогут избежать ошибок, совершенных их братьями.

Фабий засмеялся, убирая пистолет в кобуру. Несколько сотен лет назад он счел бы мысль о восстановлении легиона высокопарной чушью. Пустой затеей. Теперь ему казалось, что это совсем не так. Он не возрождал старый легион, а скорее воссоздавал его, совершенствуя. Третий в своем нынешнем виде навсегда канет в Лету, а вместе с ним будут стерты с лица Галактики Эйдолон, Алкеникс и иже с ними. И когда они станут не более чем воспоминанием, его новый легион воспрянет и перестроит галактику по его замыслу. Начнется новый крестовый поход, который приведет неочеловечество к законному месту среди вечных звезд.

Непонятное щелканье вывело его из задумчивости. Он повернулся и впервые огляделся по сторонам. Кругом высились обманчиво хрупкие на вид колонны, а входы в галереи отмечали орнаментальные арки. Очевидно, они упали на нижний ярус. Если бы он напрягся, то непременно услышал бы звуки боя, доносящиеся сверху. Интересно, кто же взял на себя руководство в его отсутствие.

Снова щелканье. В этот раз громче и настойчивее. Из тьмы показались крошечные создания, двигающиеся огромным волнующимся ковром. Металлические скарабеи засеменили к нему со всех сторон, подобные бесконечной приливной волне. Фабий выругался и ударил передние ряды роя, однако маленькие существа не обратили на его усердие никакого внимания. Вместо этого их море разделилось и растеклось вокруг него, направляясь к останкам Диомата. Вскоре древний пропал из виду, похороненный под вздымающимся холмом из рабочих конструкций. Фабий попятился; запоздалые скарабейчики сновали у его ног, спеша к пиршеству.

— Ты служишь даже после смерти, брат, — пробормотал Фабий.

Неожиданно в изумрудной тьме раздалось хриплое электронное покашливание.

— Прекрасный подарок. И это лишь один из многих, что ты принес мне. — Голос исходил словно из ниоткуда; от искусственных интонаций сводило зубы.

Послышалось лязганье металла о камень, и этот шум нарастал.

Фабий резко развернулся к ближайшей лестнице, воздев Пытку. По всей видимости, звук шел оттуда.

— Кто там? Покажись.

— До чего мы похожи, ты и я, — продолжал незнакомый голос. По лестнице спускалось чужеродное создание в пластинчатом стальном плаще, мягко позвякивающем при движении. — В отличие от низших сословий, мы наблюдаем картину целиком. Полотно, сотканное из прошлого, настоящего и будущего. В этом я уверен. У нас одинаковое чувство восприятия, старший апотекарий Фабий, лейтенант-командующий легиона Детей Императора.

— Тебе известно мое имя. Вежливость требует, чтобы ты открыл свое. — Фабий напрягся, едва существо вышло на свет. Оно отличалось более витиеватой и тяжелой броней, чем другие конструкции, и носило мантию с капюшоном. Оболочку ее украшали золото и лазурь, а на лишенном плоти лице как будто застыло насмешливое выражение. В одной руке оно сжимало высокий посох с короной из клинков, увенчанной сверкающей сферой.

— Прошу простить мне мою бестактность. От долгого уединения я совсем забыл о манерах. Меня зовут Тразин, хотя некоторые обращаются ко мне «Неисчислимый». Я старший археовед галерей Солемнейса. Хозяин Редких Мгновений, Повелитель Великой библиотеки. — Тразин указал посохом на гостя. — И отныне, Фабий Байл, ты принадлежишь мне.