— Чертов Лукас, — прорычал Вульф, когда Грейс закончила объяснять. — Думает, что может спасти весь гребаный мир в одиночку.

Ее сердце пропустило удар, потому что, хотя Лукас сказал ей, что ему нравится быть снайпером, он не говорил о том, что заставило его пойти в армию. Он сказал, что уничтожение целей — это защита его друзей, защита гражданских лиц, и, хотя он был очень холодным и отстраненным, каждое его действие было о защите людей.

Но… спасти мир. Неужели он действительно это делает?

Может, он не мир пытается спасти. Может, все, что он пытается сделать, это спасти свою семью.

Ее горло болезненно сжалось, потому что она могла это понять. Он был сильно травмирован правдой, которую рассказал ему отец, и единственный способ справиться с этим — полностью отрезать себя от эмоций. Но это не означало, что они перестали существовать. Боль и чувство вины в глубине души были еще свежи. С этим надо что-то делать, поскольку он не из тех, кто сидит сложа руки, так что да, возможно, вступление во флот, война — это его способ загладить вину за то, что он сделал мальчиком.

— Я не хочу, чтобы он делал это один, — сказала она. — Ему нужно подкрепление, — в этих словах был двойной смысл, который Вульф не понял, но она поняла. Лукасу не пришлось разбираться с этим в одиночку. Пока она была здесь.

— Да, ему нужно. Идти против Де Сантиса без него — это полная фигня, — Вульф сделал паузу. — Полагаю, он не знает, что ты связалась со мной?

— Нет. Я сказала ему, что ему нужна помощь, но он настаивал, что ему и без нее хорошо.

— Господи, какой же он придурок! — голос Вульфа звучал не слишком радостно. — Дай ему трубку. Я лучше поговорю с ним.

— Хм, он сейчас в спортзале и…

— Вовсе нет.

Грейс вскинула голову и увидела Лукаса, стоящего в дверях кухни, его идеальное тело блестело от пота, хлопковая футболка прилипла к скульптурному торсу. Взгляд его серебристо-голубых глаз был явно серебристым и определенно не счастливым.

— С кем, черт возьми, ты разговариваешь, Грейс?

— Вот дерьмо, — пробормотала она. — Я попалась.

Вульф раздраженно рассмеялся.

— Облом. Скажи ему, что, если он не захочет говорить со мной, я буду звонить ему каждые пять минут, пока он не возьмет трубку.

Она сглотнула, затем подняла подбородок и встретилась с холодными голубыми глазами Лукаса.

— Я позвонила Вульфу. Он хочет поговорить с тобой.

Лукас долго не двигался, просто смотрел на нее. Затем он подошел к ней, выхватив телефон из ее руки.

— Я перезвоню тебе, — ледяным тоном сказал он брату и отключился, не сводя с нее глаз. — Я же сказал, что разберусь с этим. Что я не хочу, чтобы кто-то еще участвовал.

— А я сказала, что беспокоюсь о тебе, — выпалила она, чувствуя себя виноватой, а потом разозлилась из-за этого же. — Ты не обязан делать это в одиночку, Лукас.

— Есть причина, по которой я не хочу втягивать в это моих братьев, — отрезал он. — Вульфа, в особенности. Он слишком непредсказуем, и я не могу допустить, чтобы он сделал какую-нибудь глупость, которая привлечет внимание.

Она чувствовала себя так, словно совершила какую-то глупость. Что еще больше взбесило ее.

— Тебе нужно подкрепление, а я ничем не могу помочь.

Лукас бросил телефон на кухонный стол.

— Тебе не нужно мне помогать.

— Но я хочу, — она сделала пару шагов прямо к нему, положив руки на влажный хлопок его футболки, не в силах сопротивляться желанию прикоснуться к нему. — А что, если де Сантису удастся сделать так, что ты исчезнешь? Что если он причинит тебе боль? Что если что-то случится, и я никогда тебя больше не увижу? — ее сердце бешено колотилось, страх окутывал ее, и она знала, что слишком много говорит о своих чувствах, как ему, так и себе, но ничего не могла с собой поделать. — Он опасен, Лукас. И я не хочу, чтобы с тобой что-либо случилось.

Жесткое выражение на лице Лукаса немного смягчилось, он поднял руки и положил ладони на ее ладони, прижатые к его груди.

— Я не пострадаю.

Но дело было не только в том, что ему могли сделать больно.

— Ты не можешь сделать это в одиночку. Тебе и не нужно. Ты не должен делать все это в одиночку.

Возможно, он понял, что она имела в виду, потому что что-то изменилось в его взгляде, и темные тени закружили на его лице.

— Грейс.

— Пожалуйста, Лукас. Может, тебе и не нужно подкрепление. Может, ты достаточно крут, чтобы справиться со всем самостоятельно. Но, пожалуйста, хотя бы поговори с Вульфом. По крайней мере, дай ему знать, что происходит, — она почувствовала, как ее глаза защипало от неожиданных и глупых слез. — Пожалуйста, не позволяй себе пострадать из-за меня.

Светлые брови Лукаса сошлись на переносице, острый, как лазер, взгляд изучал ее лицо. Его ладони были теплыми, его тело пылало, как печь под тканью футболки.

— Не беспокойся обо мне, Грейс. Ты знаешь, что…

— Да, ты говорил мне, — прервала она его, ее голос стал хриплым. Ему не нужно было объяснять ей. Она знала, что происходит между ними. Она знала, во что ввязалась. — Я знаю, что ты можешь дать мне только то, что у нас есть сейчас. Но уже слишком поздно. Ты уже мне небезразличен, — она пристально смотрела на него, глядя прямо в глаза, позволяя ему увидеть правду. — Ты, может, и смертоносный снайпер с откровенно пугающим количеством подтвержденных убийств, но ты все равно всего лишь один человек. Кроме того, это не твоя битва. Это была ошибка Гриффина, и я не хочу, чтобы тебе пришлось платить за нее.

Он молчал, но что-то двигалось во всей этой синеве, поток жара, хотя был ли это гнев или что-то еще, она не могла сказать.

— А как насчет тебя? Значит ли это, что ты должна заплатить за это?

Страх окутал ее еще сильнее, но она не отвела взгляда.

— Возможно. Может быть, если бы я пошла и поговорила с ними, сказала им, что…, - она замолчала на полуслове, когда его пальцы внезапно крепко сжали ее пальцы.

— Нет, — слово было жестким и твердым, как железо. — Этого не будет.

— Значит, ты можешь защищать меня, но я не могу защитить тебя?

— Мне не нужна защита.

Но она видела, как в его глазах мелькали тени. Была причина, по которой он упрямился, и не только потому, что предпочитал одиночество. И она начала понимать, что это за причина.

— Может, тебе это и не нужно, — тихо сказала она. — Но ты этого заслуживаешь.

На его лице промелькнуло выражение, слишком быстрое, чтобы она успела разглядеть его, но она подумала, что это мог быть шок. Он отпустил ее руки, резко отвернувшись, и она поняла, что должна отпустить его. Что если он хочет пространства для себя, она должна дать ему это.

И все же он сказал ей, что не позволит ей спрятаться от него, и это было взаимно. Он тоже не собирался прятаться от нее.

Она протянула руку и схватила его за предплечье, обхватив пальцами тугие, твердые мышцы бицепса и крепко сжала.

— Я знаю, ты очень стараешься отрезать себя ото всех. Словно держишь себя взаперти. Но тебе уже не пять, Лукас. Также тебе и не тринадцать. Ты не возьмешь зажигалку и не сожжешь все дотла, если разозлишься.

Он замер, отвернувшись от нее, напряжение в его руке заставило ее почувствовать себя так, словно она держалась за стальной прут.

Возможно, было глупо продолжать говорить, вспоминать ужасное, болезненное прошлое, которое он пытался оставить позади. Но она и так уже сказала слишком много и не могла остановиться.

— Ты никому не причинишь вреда, и я думаю, ты это тоже знаешь. Так когда ты перестанешь наказывать себя за то, что сделал в детстве? Потому что это то, что ты делаешь. Ты отрезаешь себя, закрываешь себя. Говоришь себе, что тебе нравится быть одному, что тебе нравится умственная дисциплина, чтобы держать себя в руках, — она крепче сжала его, чувствуя, как напряглись его мышцы, готовясь вырваться. — Но это неправда. Это не потому, что тебе нравится. Это потому, что ты чувствуешь, что не заслуживаешь ничего большего, ничего лучшего, не так ли?

Он не двигался, стоял молча, словно просто ждал, когда она его отпустит.

Ты гребаная идиотка. Ты сказала слишком много, и теперь все испортила. Все дело в том, что ты именно этого и хотела, не так ли?

Да, это было то, чего она хотела. И да, возможно, было эгоистично подталкивать его к этому. Пока она не закрылась.

— Но ты этого заслуживаешь, Лукас, — продолжала она. — Ты знаешь это. Ты хороший человек, и тебе не все равно. Тебе не все равно. Я знаю, ты так стараешься скрыть это, но я все равно вижу. Привез мои картины, слушал, как я рассказываю о своем отце, говорил, что я красивая. Даже тот факт, что ты здесь защищаешь меня только потому, что твой отец сказал тебе, что я в опасности — знак того, что тебе не все равно. Потому что ты не должен был все это делать. Ты мог порвать это письмо и позволить этим придуркам забрать меня. Пытать меня…

Он отпрянул, с легкостью вырвавшись из ее хватки. Затем его руки легли ей на бедра, и он прижал ее к стойке, окружив запахом чистого мужского пота и пряностей, присущим лишь ему, Лукасу. Его взгляд был темно-сапфировым, полным гнева, боли и вины, всех эмоций, которые он скрывал от остального мира.

Но не от нее. Он не прятался от нее.

— Не говори так, — слова были хриплыми. — Не надо.

— А почему бы и нет? — она положила свои руки поверх его там, где они сжимали ее бедра, поддерживая контакт кожа к коже. — Я знаю, что то, что случилось, было ужасно. Это было ужасно. Но ты не можешь жить так, как живешь. Держать людей подальше и отрезать себя от всего, ради чего стоит жить, — на этот раз она протянула руку и обхватила ладонями его прекрасное лицо. Теперь настала ее очередь провести большими пальцами по изящным линиям его скул и изгибу великолепного рта. — Тебе не кажется, что твоя мать хотела бы для тебя лучшей жизни?

Гнев, чистый и горячий, как газовое пламя, вспыхнул в его глазах.

— Ты понятия не имеешь, что моя мать хотела бы для меня.

Но она не отвела от него взгляда и не отпустила. Если она не боялась его страсти, то уж точно не боялась его гнева.

— Ты тоже.

Выражение его лица исказилось.

— Нет. Потому что она умерла. Благодаря мне.

Грейс крепче прижала его к себе.

— Да, она умерла. Идя за тобой. Потому что она любила тебя. Потому что она хотела спасти тебя. Она любила тебя, Лукас. Она бы не хотела этого для тебя.

— А ты это знаешь наверняка. Имея лучших родителей в мире.

Он пытался причинить ей боль, как зверь, которому больно. Но она проигнорировала удар, позволила ему соскользнуть с нее.

— Конечно, мой отец был мудаком, и мама позволила ему это. Но я знаю достаточно, чтобы понять, что большинство родителей хотят лучшего для своих детей, — ее горло снова сжалось, на этот раз сильнее. — Они хотят, чтобы они были счастливы.

Его глаза сверкнули, боль вспыхнула ярче. Затем он наклонился и поцеловал ее, сильно и страстно. И когда оторвался от нее, он жестко сказал:

— Я позвоню Вульфу.

Затем он отстранился и вышел из комнаты.

* * *

Лукас прошел прямо из кухни к лифту и нажал кнопку. Двери тут же распахнулись, и он оказался в подвале, на стрельбище.

Он даже не думал. Он прошел прямо по коридору, открыл дверь и с силой захлопнул ее за собой. Войдя в оружейную, он открыл шкафчик с пистолетами и выбрал один наугад. Схватив наушники, он занял позицию и разрядил всю обойму в мишень.

Перезарядив, он сделал это снова.

Чего он действительно хотел, так это оказаться на открытом воздухе, где он мог бы схватить свой TAC-338 и успокоиться для хорошего, дальнего выстрела. Где не было ничего, кроме цели, на которой можно было сосредоточиться, и медленных, глубоких дыхательных упражнениях, которые он практиковал, чтобы замедлить сердцебиение.

Где не было женщины, которая касалась бы его своими теплыми пальцами, смотрела бы ему в глаза и говорила то, что он не хотел слышать. Например, как перестать наказывать себя. Что ему нужно впустить людей.

Что ему нужно быть счастливым.

Лукас снова поднял пистолет, прицелился и нажал на спусковой крючок. Выстрел попал точно туда, куда он хотел, как всегда.

Да что она знает о счастье? Как будто она сама не была несчастлива или как будто сама не отдалялась от людей. Она делала то же самое, что и он. Она отказывала себе в том, чего хотела, потому что голос отца все еще звучал в ее голове, что бы она ни говорила.

Она прекрасно умела читать ему нотации о том, чего он заслуживает, и не имела никакого права говорить, чего бы хотела для него его мать.

Он выстрелил еще раз, и выстрелы отозвались эхом, несмотря на наушники.

Она права и ты это знаешь. Вот почему ты так чертовски зол.

Еще одно нажатие на спусковой крючок, и на этот раз пуля прошла мимо цели, вонзившись в стену позади нее.

Иисус. Он никогда не промахивался.

Медленно он осознал, что его рука дрожит. Несильно, но все равно дрожит. Блядь.

Сорвав с головы наушники, он швырнул их на пол, а пистолет швырнул на стойку перед собой. В воздухе висел тяжелый запах кордита, который обычно успокаивал его. Но не сейчас. Не сегодня.

Нет, она не права. Не может быть. Он не был хорошим человеком и никогда им не будет, потому что он не был хорошим ребенком. Он был убийцей с самого начала.

Его отец видел это и поэтому рассказал ему правду о его матери. Если бы он был хорошим ребенком, его отец защитил бы его от этого, не так ли?

Лукас положил руки на стойку и оперся на них, опустив голову, его сердце билось слишком громко, слишком быстро.

Счастье. Что это? Те мгновения, которые он провел с ней, те мгновения, которые он позволил себе. Но он больше не мог, теперь он это знал.

Грейс сказала ему, что он ей небезразличен, и это было неправильно. Она не должна была чувствовать к нему что-либо. Потому что, что бы она ни сказала, он причинит ей такую же боль, как если бы взял спичку и поджег ее квартиру. Потому что какими бы ни были ее чувства к нему, он не мог ответить на них. Он не станет. И если они будут продолжать в том же духе, ей станет только хуже.