– Давайте разговаривать!

Никто на трибуну не идет. Просят читать стихи. Поэт читает "Солнце".

Спрашивает:

– Сегодняшняя аудитория, наверное, не бывала на моих выступлениях?

Голоса:

– Не бывали! не бывали!

Маяковский:

– Значит, можно читать все стихи?

Голоса:

– Да! Да! Можно! Просим!

Поэт читает "Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру". Дружно аплодируют. Потом большая пауза. Все ждут следующего стихотворения.

Маяковский к аудитории:

– Я очень прошу, чтобы товарищи поразговаривали: кто хочет слова?

Кто-то идет к трибуне. Маяковский сходит с трибуны и скрывается от слушателей за щитом направо от трибуны. Говорит студент Макаров. Он заявляет, что непонятны стихи, помещенные в сборнике "Литература 20–го века".

На трибуне появляется поэт:

– Какие стихи непонятны?

С места кричат:

– "Облако в штанах".

Маяковский читает записку, переданную ему непосредственно из аудитории: "Верно ли, что Хлебников гениальный поэт, а вы, Маяковский, перед ним мразь?" В аудитории сильный шум, некоторые смеются, многие возмущены.

Маяковский:

– Я не соревнуюсь с поэтами, поэтов не меряю по себе. Это было бы глупо. <...> У нас, к сожалению, мало поэтов. На сто пятьдесят миллионов населения должно быть по крайней мере сто пятьдесят поэтов, а у нас их два–три.

Крики:

– Какие? Назовите! Перечислите!

Маяковский:

– Хороший поэт Светлов, неплохой поэт Сельвинский, хороший поэт Асеев.

Голоса:

– Сколько насчитали? Себя исключаете?

Маяковский иронически:

– Исключаю.

Много возгласов, вопросов о Демьяне Бедном.

Маяковский:

– Многие считают, что поэт тот, кто пишет лирические стишки, поэтические картинки. А Демьян Бедный пишет агитки, политические вещи.

Слово получает Зайцев.

Маяковский предупреждает:

– Мы разговаривать будем так: товарищ выступает, и я сразу буду на выступление отвечать.

Маяковский сходит вниз, садится на ступеньку трибуны, сидит с закрытыми глазами, прислонившись к стенке, едва видимый некоторым из публики. Мне стало страшно. Владимир Владимирович не держится на ногах и не просит принести стул. Я хотел принести стул, но посчитал неудобным бросить обязанности ведущего протокол. Я подумал: "Вот она, голгофа аудитории".

Зайцев:

– Товарищи! Рабочие не понимают Маяковского из–за маяковской манеры разбивать строчки.

На трибуне поэт. Он отвечает наглецу:

– Лет через пятнадцать–двадцать культурный уровень трудящихся повысится, и все мои произведения станут понятны всем.

Поэт уступает место следующему наглецу из студентов, Михееву. Этот говорит:

– Пусть Маяковский докажет, что его через двадцать лет будут читать. (Смех.) Если товарищ Маяковский не докажет этого, не стоит заниматься писанием.

Председательствующий передает поэту записку. Маяковский читает: "Какова идея стихотворения "Солнце?"

Ответ:

– Это стихотворение шуточное. Основная его мысль – свети, несмотря на безрадостную действительность!

Михеев, стоящий на лесенке трибуны:

– Как безрадостную?

Следующий оратор, кажется Макаров:

– Маяковский поэт. А я – люблю поэзию. Люблю читать стихи. Я люблю всех поэтов, могу читать любого. (Смех.) Маяковского я не мог читать ни в какой аудитории. (Слушатели шумят. Шум увеличивается.) Тише, товарищи! Тише! Да, не мог читать. А я – ничего декламирую...

Слушатели смеются, шумят, говорить не дают. Болван онемел, но с трибуны не сходит.

Из последних рядов женский голос нахально и пискливо:

– А что вы написали о Ленине?

Еще голос:

– Прочтите "Мы не верим".

Поэт опять на трибуне. Распростер правую руку над нами. Обращается к слушателям:

– Тихо, товарищи!

Вытесняет предыдущего оратора, пытавшегося говорить, объявляет:

– Я читаю о смерти Ленина.

Излагает план поэмы и начинает читать со слов: "Если бы выставить в музее плачущего большевика..." – читает до конца. Читает с потрясающей силой. Слушатели отвечают бурными аплодисментами. Все взволнованы.

Вытесненный с трибуны болван появляется снова и заявляет:

– Маяковский говорит, что уже двадцать лет пишет. Но он много говорит о себе, много себя восхваляет. Нужно бросить это дело. Маяковскому нужно заняться настоящей работой.

Поэт, потрясенный наглой брехней, опять вытесняет наглеца и взволнованно заявляет:

– Предыдущий оратор говорил глупости: за сорок пять минут я ничего не говорил о себе.

Голос:

– Надо доказать.

Поэт предлагает поднять руки тем, кто не понимает его стихи. Поднимают приблизительно двадцать пять процентов слушателей.

Я не успеваю записывать.

Поэт читает записку и заявляет:

– Мне говорят, что я не пишу о деревне, о колхозах. Если бы вы читали газеты, прочли бы "Урожайный марш" и "Марш двадцати пяти тысяч". Беда не в том, что я не пишу о колхозах, а в том, что о них не пишет никто. (Смех.)

Слово получает студент Честной:

– Многие отнекиваются от Маяковского словами "непонятен". Для меня Маяковский не непонятен, а не воспринимаем. (Смех.) Я считаю, что Маяковский прав, что его будут понимать через более или менее продолжительный промежуток времени, через десятилетия.

Слово получает студент Крикун (оратор пьяный):

– Как отсталые рабочие воспринимают реконструкцию народного хозяйства и прежде всего той промышленной единицы, в которой они сами работают? Инертно, с некоторым сопротивлением. Реконструкцию литературы, которую производит Маяковский, воспринимают инертно, консервативно, в штыки. Ориентация писателя должна быть на пролетариат. У Маяковского правильная ориентация. Но Маяковский делает перегибы в своей работе, как партийцы в своей политической деятельности. Есть у Маяковского стихотворение, в котором на полутора страницах повторяется тик–так, тик–так.

Поэт порывисто бросается на трибуну и протестующе, с яростным гневом заявляет:

– Товарищи! Он врет! У меня нет такого стихотворения! Нет!!

На трибуне оба оратора. Пьяному студенту Крикуну еще удается крикнуть:

– Читаемость Маяковского слаба, потому что есть в работе Маяковского перегибы.

Поэт очень громко, яростно:

– Я хочу учиться у вас, но оградите меня от лжи... Чтобы не вешали на меня всех дохлых собак, всех этих "стихов", которых у меня нет. Таких стихов, которые приводили сейчас, у меня нет! Понимаете? – Нет!! (Аплодисменты.) Я утверждаю, что вся моя поэзия такая же понятная, как поэма "Владимир Ильич Ленин"!

Опять слово просит Макаров. Он приводит примеры непонятных стихов:

1. "Вывескам":

Читайте железные книги!

Под флейту золоченой буквы

полезут копченые сиги

и золотокудрые брюквы.

А если веселостью песьей

закружат созвездия "Магги" –

бюро похоронных процессий

свои проведут саркофаги.

2. "А вы могли бы?" (Читает все стихотворение.)

3. "А все–таки". ("Все эти, провалившиеся носами, знают: я – ваш поэт".)

4. "Война объявлена":

Морду в кровь разбила кофейня,

зверьим криком багрима:

"Отравим кровью игры Рейна!

Громами ядер на мрамор Рима!"

– Имеет ли все это отношение к революции? Все написано о себе. Все это непонятно.

Поэт опять на трибуне:

– Это написано в тысяча девятьсот девятом и тысяча девятьсот десятом годах. Вырывать куски, строчки из контекста и этим доказывать непонятность – значит заниматься демагогией. Возьмите, например "...но паразиты – никогда..." Что это значит? Какие насекомые – блохи, клопы? Что они "никогда"?! Это не имеет никакого отношения к борьбе пролетариата с капиталом, потому что это вырвано из контекста.

Поэт читает стихотворение "А вы могли бы?" и говорит, что "это должно быть понятно каждому пролетарию. Если пролетарий этого не поймет, он просто малограмотен. Нужно учиться. Мне важно, чтобы вы понимали мои вещи".

Поэт ждет новых реплик, выступлений. Слушатели молчат.

Поэт:

– Почему вы молчите?

Никто не отвечает и не просит слова.

Поэт:

– Если вы замолчали, значит, стало понятно. Я прочту из "Хорошо!".

Принимают очень хорошо.

К поэту подходит еще один студент. Он жалуется на непонятность стихотворения. Маяковский тихо спрашивает: какое стихотворение, где напечатано?

Маяковский обращается к аудитории:

– Товарищи! Выясняется: стихотворение, которое непонятно, не мое, а Хлебникова. (Хохот, аплодисменты.) Так всегда бывает: или не мое стихотворение, или так вырван кусок, что получается бессмыслица.

Маяковский с возмущением колет клеветников и невежд остротами, которые я не успеваю записывать.

Из последних рядов раздается женский крик.

– Что значит этот высоко–придыхательный голос? (Смех.)

Студентка вскакивает и что-то тараторит, кривляясь. Весь шум перекрывают громовые раскаты баса. Я уже больше не могу писать. Смотрю то вверх на оратора, то в аудиторию. Спрашиваю Бессонова: что делать, как успокоить Владимира Владимировича.

Общий накал увеличивается. Кто-то пытается что-то кричать. Та же студентка протестующе машет рукой.

Маяковский:

– Не машите ручкой, от этого груши с дерева не ссыпятся, а здесь человек на трибуне.

Дальше цитатами из выступлений студентов он доказывает их безграмотность в поэзии, говорит с большой обидой на упреки:

– Я поражен безграмотностью аудитории. Я не ожидал такого низкого уровня культурности студентов высокоуважаемого учреждения.

Из первого ряда (за моей спиной) очкастый кричит:

– Демагогия!

Маяковский, обращаясь в сторону крика:

– Демагогия?! – Обращаясь к аудитории:– Товарищи! Это демагогия?!

Очкастый не унимается, он встал и кричит:

– Да, демагогия.

Я в отчаянии схватил со стола пустой графин и бросился к выходу. Лавут меня остановил. Я ему поверил, что так бывало на выступлениях Маяковского и Маяковский всегда побеждал.

Маяковский, перекинувшись через край трибуны, с ненавистью смотрит на кричащего идиота и со всей страшной силой голоса приказывает:

– Сядьте!!

Идиот не садится и орет.

Большой шум в аудитории. Все встают.

– Сядьте! Я вас заставлю молчать!!!

Все притихли. Садятся. Владимир Владимирович очень устал. Он, шатаясь, спускается с трибуны и садится на ступеньки. Полная тишина.

Он победил.

Председательствующий:

– Есть предложение разговоры прекратить и читать стихи.

Просит читать "Левый марш".

Маяковский читает. Начинает с необычайной разбивкой первой строки:

Ррраз–

ворачивайтесь

в марше!

Принимают хорошо. Бурные аплодисменты.

– Этот марш вдохновлял матросов, когда они штурмовали капитал.

И еще говорит о своих любимых строчках, которые распевали красногвардейцы, когда шли на штурм Зимнего.

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй.

– Товарищи! Сегодня наше первое знакомство. Через несколько месяцев мы опять встретимся. Немного покричали, поругались. Но грубость была напрасна. У вас против меня никакой злобы не должно быть. А теперь, товарищи, дадим слово товарищу Бессонову. Послушайте его.

Владимир Владимирович у выходной двери в аудитории одевается.

Бессонов говорит о выставке, об Ударной бригаде. Маяковский старается незаметно уйти. Вместе с ним уходит четверть аудитории.

Бессонов говорит об отчете поэта перед активом комсомола Красной Пресни...

Вдруг возвращается Лавут. Оказывается, Владимир Владимирович забыл палку. Лавут потом говорил, что этого никогда не случалось.

...Бессонов предлагает прослушать резолюцию, принятую краснопресненским активом комсомола, и утвердить ее на данном собрании. Читает:

"Мы, комсомольский актив Краснопресненского района, заслушав отчет Владимира Владимировича Маяковского о двадцатилетней работе, присоединяемся к следующим предложениям Ударной бригады, принятым на собрании читателей в Клубе писателей 15 февраля 1930 года, и утверждаем следующие предложения:

1. Передать выставку "20 лет работы Маяковского" в союзные республики.

2. Перевести произведения Маяковского на иностранные языки и языки нацменьшинств.

3. Издать произведения Маяковского в дешевой библиотеке Гиза. Причем рабочая редакция "Комсомольской правды" предлагает издать в серии "Копейка".

4. Просить Публичную библиотеку им. Ленина организовать снабжение районных библиотек книгами Маяковского.

5. Составить программу изучения произведений Маяковского для средней школы и вузов.

6. Обратиться к композиторам с просьбой написать музыку к маршам и песням Маяковского.

7. Маяковскому – читать свои новые произведения на активе комсомола Красной Пресни.

8. Просить Маяковского принять участие в налаживании работы рабочих литкружков.

9. Созвать в Доме комсомола Красной Пресни конференцию библиотечных работников и преподавателей литературы совместно с представителями от рабочего читателя.

10. Поручить Дому комсомола совместно с Литературным музеем издать сборник критических материалов – критику читателя и марксистские исследования произведений поэта.

11. Просить Народный комиссариат просвещения поставить перед Совнаркомом вопрос о присвоении Маяковскому звания народного поэта Республики".

Резолюцию ставят на голосование.

За – большинство, но не все.

Против – никто не голосует против.

Примечания

Настоящая книга является первым опытом издания сборника воспоминаний о Маяковском. Мемуарная литература о поэте очень обширна. Она представлена рядом воспоминаний, вышедших отдельными книгами, несколькими сборниками, в которых наряду со статьями и прочими материалами о Маяковском, печатались и воспоминания о нем ("Альманах с Маяковским", М. 1934; "Маяковскому", Л. 1940; "Маяковский в Грузии", Тбилиси, 1936; "Маяковский в Ростове", Ростов–на–Дону, 1940 (первое издание), 1950 (второе издание) и др.) и многочисленными воспоминаниями, рассеянными по страницам различных журналов и газет. Общее количество воспоминаний, появившихся в печати Советского Союза и за рубежом, насчитывает около тысячи названий. Естественно, что в пределах одного сборника невозможно сколько-нибудь полно представить этот огромный материал. Так, не включены в него, например, воспоминания о Маяковском его зарубежных современников, связанные с поездками поэта в Чехословакию, Польшу, Германию, Францию, Мексику, Америку. В числе этих воспоминаний только мемуары чешских писателей составили целый сборник, изданный под названием "Наш Маяковский" в Праге в 1951 г. Не отражена в сборнике тема Маяковский и дети, которой был посвящен вышедший в 1960 г. специальный сборник "Наш Маяковский". Воспоминания о поездках Маяковского и его выступлениях в городах Советского Союза могли бы составить целый сборник. Подробнее всего эта сторона деятельности поэта в 1926–1930 гг. освещена в воспоминаниях П. И. Лавута "Маяковский едет по Союзу". Поскольку эти воспоминания выходят в ближайшее время отдельной книгой в издательстве "Советская Россия", в сборник они не включены.