Посередине стены, заглавие к заглавию, стояли все "сто томов его партийных книжек" 5. В центре их – поэмы: "150 000 000", "Владимир Ильич Ленин", "Хорошо!".

Между стендами расположились первые советские сатирические журналы: "Бов", "Крысодав", "Бич", "Красный перец", "Крокодил" и др. со стихами Маяковского.

В другом месте Маяковский с гордостью показывал свои стихи в таких журналах, как "Трезвость и культура", "За рулем", "Радиослушатель", "Журналист", "Изобретатель", "Женский журнал".

"Женский журнал" Маяковский развернул на стихотворении "Поиски носков". Мне казалось, что на него не следует обращать внимания посетителей. Когда не было Маяковского, я закрывал номер журнала и раскрывал какой-нибудь другой. Но Маяковский вновь и вновь открывал журнал на этом стихотворении.

Над центральными стендами конференц–зала под потолком висели яркие афиши выступлений Маяковского. Они были расположены в хронологическом порядке: от первых желто–красных афиш дореволюционных лет до "Дирижер трех Америк (СШСА)", "Хорошо!", "Левей Лефа" и "Открывается Реф". Таким образом, к стендам с книгами и журналами спускались тезисы литературных выступлений Маяковского, данные на афишах в вопросительной форме:

"Поп или мастер?"

"Альбом тети или площадь Революции?"

И, как бы отвечая на эти вопросы, рядом стояли стенды с газетами и рукописями поэта.

Под полемическим заголовком "МАЯКОВСКИЙ не ПОНЯТЕН МАССАМ", который был сделан так, что "не" терялось, были расположены центральные и периферийные газеты Советского Союза. Одни названия газет, в которых печатался Маяковский, уже достаточно ясно показывали, что клевета о непонятности Маяковского была ни на чем не основана. Здесь были: "Правда", "Комсомольская правда", "Известия ВЦИК" и другие газеты Москвы и Ленинграда, "Северный рабочий" (Ярославль), "Шуйский пролетарий", "Уральский рабочий" (Свердловск), "Брянский рабочий", "Амурская правда" (Благовещенск), "Бурят–Монгольская правда" (Верхнеудинск), "Средневолжская деревня" (Самара), "Барабинская деревня" (Канск), "Красный черноморец" (Севастополь), "Красный Дагестан" (Махачкала), "Звезда Алтая" (Бийск), "Заря Востока" (Тифлис), "Власть труда" (Минусинск) и многие другие.

Очень хорошо были оформлены театральные материалы. Стенд Театра им. Вс. Мейерхольда был изготовлен из блестящей металлической сетки. Фотографии постановки "Клопа" – работы артиста А. Темерина, исполнявшего в этой пьесе роль Баяна,– были очень выразительны и выигрывали на оригинальном фоне стенда. Их дополняли макеты и афиши спектаклей.

На столе в плотных коричневых переплетах лежали альбомы критических отзывов о Маяковском и десятки тонких тетрадей с вопросами, заданными поэту на его многочисленных выступлениях 1926–1929 годов. На каждой тетради были обозначены: дата, место выступления и тема доклада В. В. Маяковского. Вопросы были перепечатаны на машинке, а оригиналы записок, наклеенные на глянцевой бумаге, висели по соседству, окружая карту и диаграмму лекционных поездок Маяковского.

В альбомах критических отзывов о Маяковском материалы подобраны были с крайней полемической остротой. Наряду с положительными статьями и заметками о произведениях Маяковского представлены были в изобилии и резковраждебные выступления. Так, например, на первых листах одного из альбомов была наклеена выпущенная в 1927 году позорная книжонка Г. Шенгели "Маяковский во весь рост", где можно было прочитать о Маяковском: "Бедный идеями, обладающий суженным кругозором, ипохондричный, неврастенический, слабый мастер,– он вне всяких сомнений стоит ниже своей эпохи, и эпоха отвернется от него".

Показывая широту и многообразие своей творческой работы, остроту напряженной литературной борьбы, которая вокруг нее велась, Маяковский вносил в то же время в оформление выставки тонкую иронию и шутку.

Так, например, каждому амурчику над дверями второго зала выставки Маяковский аккуратно наклеил пионерские галстучки из ярко–красной глянцевой бумаги.

Много внимания Маяковский уделил "Окнам сатиры" РОСТА, им был отведен целый зал.

Среди "Окон РОСТА" был один плакат без первых двух рисунков. Он начинался сразу третьим рисунком с таким текстом под ним:

3) На Кубань привел десант.

(На рисунке – Врангель перешагивает с лодки на берег Кубани.)

4) Мчит в Москву с Кубани.

(На рисунке – Врангель делает размашистый шаг к Кремлю.)

– Владимир Владимирович, как начинался плакат? – спросил я нерешительно, не вполне уверенный в том, что Маяковский помнит начало текста.

Дурацкий сон

Снятся дурню чудеса,

Мчит без колебаний, –

ответил поэт, ни на секунду не задумываясь. Позже найдена была фотография этого "Окна" (No 239, "Дурацкий сон"), снятая, когда оно было еще цело. Текст полностью совпадал с тем, который прочел Маяковский. Память поэта была безукоризненной.

В третьей комнате выставки Маяковский сосредоточил плакаты. Тут висели рекламы, родившиеся в дни нэпа. Здесь были противопожарные, санитарные плакаты, плакаты о профсоюзах, производственные лозунги, объединенные двумя плакатами о пятилетке, и другие. Это была небольшая комната, где обычно помещалась бухгалтерия клуба. Бухгалтерия оставила в ней тумбочку с выдвижными ящиками, и даже Маяковский не мог убедить, чтобы ее убрали. Мешала тумбочка отчаянно. Владимир Владимирович смотрел, смотрел на нее, а потом взял и прикрепил к ней со всех четырех сторон плакаты:

Лучших сосок

не было и нет –

готов сосать до старости лет.

От игр от этих

стихают дети.

Без этих игр

ребенок – тигр.

Бухгалтерия смертельно обиделась и, откнопив плакаты и аккуратно сложив их на подоконник, забрала наконец свою тумбочку.

Только когда выставка была закончена, я полностью увидел план поэта.

Цельность общего замысла подчеркивалась специальными текстами – комментариями к выставке, написанными в форме обращения к посетителю.

Тексты, нанесенные огромными буквами на узкие, длинные листы бумаги, в виде четырех плакатов висели по центру основных групп материалов.

Первый текст:

Мы

дрались.

Мы

не

собирали.

Товарищи

сами

пополните

выставку.

Все буквы были вырезаны из глянцевой черной бумаги, буквы двух первых и двух последних строк – из красной.

Второй текст был написан черной тушью:

Мы

не описываем

задним

числом.

Мы

активные

участники

социалистической

стройки.

Слова "социалистической стройки" были выделены красной тушью.

Третий текст был написан тушью, плакатным пером:

Мы работали

без красок

без бумаги

без художествен.

традиций

в десятиградусном

морозе

и

в дыму

"буржуек"

с

единственной целью

отстоять

республику

Советов

помочь

обороне

чистке

стройке.

Красным цветом были выделены слова "мы работали" и "отстоять республику Советов".

Четвертый текст был тоже написан тушью:

Чтоб эта выставка

стала полней,

надо перенести сюда

трамваи

и

поезда,

расписанные бое–

выми строками,

атаки,

горланившие частушки,

заборы,

стены

и

флаги,

проходившие под

Кремлем,

раскидывая

огонь

лозунгов.

Открытие

У входа во двор Клуба писателей на решетке ограды висела многометровая афиша об открытии 1 февраля выставки "20 лет работы Маяковского".

Выставка должна была открыться в пять часов. Я задержался в Литературном музее и пришел в Клуб немного позднее. На дворе уже толпилась и шумела молодежь.

– Почему не впускают? В чем дело?

– Раздеваться негде. Нет мест на вешалке.

Я сразу вспомнил бурное возмущение Маяковского по поводу вешалки Клуба. Позже, на закрытии выставки, он говорил:

– Должен вести Клуб массовую работу или нет? Если должен вести массовую работу, то и вешалку надо устроить так, чтобы массы могли раздеться. Нельзя делать Клуб из расчета, что массы не пойдут в него. Потому что вот массы пришли и пришлось городить вешалку из столов. И все равно стоять негде.

Во всех трех залах выставки было полно. Некоторые из посетителей взяли с открытых стендов книги и, тут же, стоя, листали их. Стенды опустели.

Вскоре Маяковский предложил всем собравшимся перейти в кинозал Клуба. Первые ряды заняли пионеры. Их отряд прибыл из Царицына. Был очень сильный мороз. Паровоз испортился. Движение остановилось, но отряд вместе со своим вожатым пешком прошел оставшуюся часть дороги до Москвы.

В зале было двести – двести пятьдесят мест. Присутствовало триста – триста пятьдесят человек, преимущественно молодежь. Из известных мне писателей пришли вечером на открытие только Безыменский и Шкловский. Ни одного представителя литературных организаций не было. Никаких официальных приветствий в связи с двадцатилетием работы поэта не состоялось.

Маяковский вышел на сцену.

– Товарищи! – начал поэт.– Я очень рад, что здесь нет всех этих первачей и проплеванных эстетов, которым все равно куда идти и кого приветствовать, лишь бы был юбилей. Нет писателей? И это хорошо! Но это надо запомнить. Я рад, что здесь молодежь Москвы. Я рад, что меня читаете вы! Приветствую вас!

В ответ последовала буря аплодисментов. Маяковский прервал их и стал говорить о задачах выставки:

– Почему я ее устроил? Я ее устроил потому, что из–за моего драчливого характера на меня столько дохлых собак вешали и в стольких грехах обвиняли, которые у меня есть и которых нет, что стало совершенно необходимо опровергнуть это. Цель этой выставки – показать, что писатель–революционер является участником строительства социализма, что он не отказывается ни от какого стихотворения на темы современности, начиная от стихотворения о кулаке и кончая стихотворением о носках: прочных, впору, красивых носках.

Перед тем как говорить о выставке подробнее, Маяковский остановился на трудностях в ее подготовке. Он сказал о том, что ему не удалось даже отпечатать в типографии каталог выставки, что организации писателей, которые должны бы были ему помогать, в действительности только мешали ему.

– Никто из моих товарищей не пришел помочь мне!

Тут же он благодарил за помощь в подготовке выставки О.М. и Л.Ю.Бриков, художников, П.И.Лавута, кажется, Н. А. Брюханенко (она перепечатывала записки, поданные ему слушателями) и еще многих: всех, кто хоть чем-нибудь ему помог. Сказал и обо мне.

– Вот тут один товарищ пришел посмотреть, что здесь делается, а вместо этого, как проклятый, простукал здесь две недели молотком! Вот он сидит, улыбается!

И Маяковский показал на меня пальцем. Весь зал обернулся. Но радость моя была недолгой. Через несколько минут Маяковский уже говорил обо мне не ласково – "проклятый", а с такой иронией, что я вздрогнул.

– Товарищ,– торжественно начал Маяковский,– пришел из Музея Горького. Я его спрашиваю: что у вас в музее? А он говорит: фотографии... Я ему не поверил, конечно, и спросил: неужели Алексей Максимович так уж любил сниматься? А он отвечает, что у них на фотографиях не только Алексей Максимович, но и места Горького. Так я и не понял, зачем и какие места Горького у них сфотографированы.

Маяковский снова перешел к задачам своей выставки.

После перерыва он читал свои стихи. Он читал и самые первые стихи – "Утро" и отрывок из поэмы "Облако в штанах" (разговор с богом), и стихи первых лет революции – "Наш марш", "Левый марш", и стихи о строительстве – "Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру", и впервые вступление к новой поэме "Во весь голос". С нее он начал чтение.

Он читал с каким-то особым волнением и подъемом, иногда заглядывая в маленькую записную книжку, которую держал в руке. В зале стояла абсолютная тишина.

Беседы

После открытия выставки Маяковский почти ежедневно приезжал в Клуб и по нескольку часов беседовал с посетителями.

Каждый раз Маяковский становился на одно и то же место у стены на фоне "Окон РОСТА". Посетители, главным образом студенческая молодежь, молодые литераторы, рабочие, сдвигали в кружок легкие плетеные кресла, в них садилось десять – пятнадцать человек, за спинками кресел собиралось еще столько же. Владимир Владимирович закладывал руки за спину и почти не менял в дальнейшем своей позы, отвечал на вопросы, которые задавали ему: о задачах советской поэзии, об удачах и ошибках наших поэтов, о мастерстве, о новаторстве и т. д.

Ежедневно на выставку приходило сто – сто пятьдесят человек. Среди них было очень много тех, кто уже тогда понимал, что Маяковский – наша эпоха, и любил его стихи. Но приходили и люди, настроенные враждебно к его творчеству, повторяющие вслед за некоторыми критиками из РАППа, что Маяковский только "попутчик" революции.

Маяковскому легко было разоблачить эту клевету. Но, беседуя с этими посетителями, он не всегда мог скрыть свое раздражение и возмущение, спрятать боль от хотя и привычных, но всегда ядовитых, москитных укусов.

– Почему везде в своих стихах вы пишете "Я!", "Я!", "Я!", да еще с большой буквы?

– "Я" с большой буквы в моих стихах – нет! Найдите в книге и покажите! Здесь на выставке все мои книги. Где у меня "я" напечатано с большой буквы? Нет этого!