9

Если он слышал или появлялись в печати какие-нибудь хорошие новые стихи, он немедленно запоминал их, читал сто раз всем, радовался, хвалил, приводил этого поэта домой, заставлял его читать, требовал, чтобы мы слушали.

Так было с "Мотэле" Уткина. Маяковский услышал его впервые на вечере во Вхутемасе. Пришел домой возбужденный и не успокоился до тех пор, пока и мы его не узнали.

Так было с "Гренадой" Светлова, с ранними стихами Сельвинского, со стихами Маршака для детей.

Светловскую "Гренаду" он читал дома и на улице, пел, козырял ею на выступлениях, хвастал больше, чем если бы сам написал ее!

Очень нравилась ему "Пирушка" Светлова.

Из стихотворения "В разведке" он особенно часто читал строчки:

. . . . . . . . . . . .

И спросил он:

"А по–русски

Как Меркурия зовут?"

Он сурово ждал ответа.

И ушла за облака

Иностранная планета,

Испугавшись мужика.

Он любил стихи Незнамова, просил его: "Почитайте, Петенька, "Хорошо на улице!" – и ласково встречал Петра Васильевича его строчками:

без пяти минут метис,

скажите, пожалуйста!..

(Малиновый товарищ")

Часто читали вслух "Именинную" Кирсанова. За утренний завтрак Маяковский садился, напевая:

и яичницы ромашка на сковороде.

В хорошем настроении он бодро пел кирсановское:

Фридрих Великий,

подводная лодка,

пуля дум–дум,

цеппелин...

Унтер–ден–Линден,

пружинной походкой

полк

оставляет

Берлин

("Германия")

Очень нравились ему строки поэта–комсомольца Бориса Веревкина:

И граждане и гражданки,

в том не видя воровства,

превращают елки в палки

в честь Христова рождества.

Он декламировал их на своих выступлениях и дома, для собственного удовольствия.

Одно время часто читал Сельвинского "Мотька–Малхамовес", "Цыганский вальс на гитаре", "Цыганские вариации".

Из стихотворения "Вор":

А у меня, понимаешь ты, шанец жить...

И

Нну–ну, умирать, так будем умирать –

В компании–таки да веселее.

Из "Улялаезгдины" пел, как песню, акцентируя точно по Сельвинскому:

Ехали казаки, ды ехали казаки.

Ды ехали казааки, чубы па губам.

Ехали казаки ды на башке папахи,

Ды на башке папахи через Дон на Кубань.

Часто цитировал строчки Вольпина:

– Поэтому, как говорил Жан–Жак Руссель,

Заворачивай истории карусель.

– Не Руссель, товарищ, а Руссо.

– В таком случае, не карусель, а колесо.

("Королева ошиблась")

У Маяковского записана парафраза стихов Уткина, очевидно подошедших ему под настроение:

Кружит, вьется ветер старый.

Он влюблен, готов.

Он играет на гитаре

Телеграфных проводов *.

{* У И. Уткина есть строфа в стихотворении "Ветер":

Я опутал шею шарфом,

Вышел ... Он уже готов!

Он настраивает арфу

Телеграфных проводов...

(Прим. Л. Ю. Брик.)}

Как-то, кажется, в 1926 году, Маяковский пришел домой и сказал, что на завтра позвал Маршака обедать. Черт знает, что делают с ним эти старые девы! Человек в ужасном состоянии!

Учительницы изводили тогда Маршака тем, что он "недостаточно педагогичен".

Гостей Маяковский приглашал:

Приходи к нам, тетя лошадь,

Нашу детку покачать.

Если собеседник мямлил:

Раскрывает рыбка рот,

А не слышно, что поет.

("Сказка о глупом мышонке")

Очень нравилось ему:

По проволоке дама

Идет, как телеграмма.

("Цирк")

Провожая девушку домой, он говорил стихами Веры Инбер:

И девочку Дороти,

Лучшую в городе,

Он провожает домой.

("О мальчике с веснушками")

Про ребенка, которого давно не видел:

Все растет на свете –

Выросли и дети.

Когда у кого-нибудь болела нога:

Ноги – это гадость,

Если много ног.

("Сороконожки")

Про собаку:

Уши висели, как замшевые,

И каждое весило фунт.

("Сеттер Джек")

За вином:

Протяните губы те

(Вот вино Абрау).

Что ж вы не пригубите,

"Meine liebe Frau?"

("Европейский конфликт")

Перед воскресеньем:

– Значит, завтра будет праздница?

– Праздник, детка, говорят.

– Все равно, какая разница,

Лишь бы дали шоколад.

("Моя девочка")

В Берлине в ресторане он заказывал обед официанту: Geben Sie ein Mittagessen mir und meinem Genius!" {Подайте обед мне и моему гению! (нем.)} "Гениус" произносил с украинским акцентом: Henius 4.

Маяковский огорчался, что не может прочесть Гейне в оригинале. Часто просил меня переводить его подстрочно. Как нравилось ему стихотворение "Allnachtlich im Traume sehe ich dich!" {Что ночь, я вижу тебя во сне! (нем.)}.

Есенина Маяковский читал редко. Помню только:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

("Сорокоуст")

Н. Ф. Рябова вспоминает, что в Киеве в начале 1926 года, когда он писал стихотворение "Сергею Есенину", Маяковский без конца твердил, шагая по комнате:

Предначертанное расставанье

Обещает встречу впереди.

Она сказала ему:

– Владимир Владимирович, не "предначертанное", а "предназначенное".

Маяковский ответил:

– Если бы Есенин доработал стихотворение, было бы "предначертанное" 5.

При жизни Есенина Маяковский полемизировал с ним, но они знали друг другу цену. Не высказывали же свое хорошее отношение – из принципиальных соображений.

Есенин переносил свое признание на меня и при встречах называл меня "Беатрисочкой", тем самым приравнивая Маяковского к Данте.

Мандельштама Маяковский читал всегда напыщенно:

Над желтизноуй правийтельственных зданий...

("Петербургские строфы")

и

Катоуликом умреуте вы...

("Аббат")

Нравилось ему, как почти все рифмованное о животных:

Сегодня дурной день.

Кузнечиков хор сплит.

(вместо "спит").

Гумилева помню только:

А в заплеванных тавернах

От заката до утра

Мечут ряд колод неверных

Завитые шулера.

и

Или, бунт на борту обнаружив,

Из–за пояса рвет пистолет,

Так что сыплется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

("Капитаны")

Чтобы сбить с этих строк романтическую красивость:

С розоватых брабаntских манзет.

Поэтами моего поколения, до символистов, были Фет, Тютчев. Я никогда не слышала, чтобы их читал Маяковский. В дневнике Б. М. Эйхенбаума записано 20 августа 1918 года: "Маяковский ругал Тютчева, нашел только два–три недурных стихотворения: "Громокипящий кубок с неба" и "На ланиты огневые" ("Весенняя гроза" и, очевидно, "Восток белел. Ладья катилась...").

Белого, Бальмонта, Брюсова Маяковский редко читал вслух. Когда мы познакомились, они уже отошли от него в прошлое.

Неотчетливо помню празднование пятидесятилетнего юбилея Брюсова в Большом театре в 1923 году. Помню, что сидела с Маяковским в ложе.

Был, наверно, и президиум и все такое, но помнится Брюсов один на огромной сцене. Нет с ним никого из старых соратников – ни Бальмонта, ни Белого, ни Блока, никого. Кто умер, а кто уехал из Советской России.

В тогдашнем отчете об этом вечере А. В. Февральского сказано, что вступительную речь произнес Луначарский и прочел несколько стихотворений юбиляра. Пришли приветствовать от ВЦИКа, Академии наук, Наркомпроса, театров. Были сыграны сцены из пьес в переводах Брюсова, исполнены романсы на его слова, и еще, и еще... Маяковский вдруг наклонился ко мне и торопливым шепотом сказал: "Пойдем к Брюсову, ему сейчас очень плохо". Помнится, будто идти было далеко, чуть ли не вокруг всего театра. Мы нашли Брюсова, он стоял один, и Владимир Владимирович так ласково сказал ему: "Поздравляю с юбилеем, Валерий Яковлевич!" Брюсов ответил: "Спасибо, но не желаю вам такого юбилея". Казалось, внешне все шло как надо. Но Маяковский безошибочно почувствовал состояние Брюсова.

У многих поэтов Маяковский находил хорошие строки. Он восторженно бросался на каждого, в ком ему удавалось заметить искру таланта или доброй воли. Он устраивал по редакциям их стихи, втолковывал, что надо писать тщательно, добросовестно, на нужные темы. Помогал деньгами.

Трудно сказать, какой прозой увлекался Маяковский. Он любил Достоевского. Часами мог слушать Чехова, Гоголя. Одной из самых близких ему книг была "Что делать?" Чернышевского. Он постоянно возвращался к ней. Жизнь, описанная в ней, перекликалась с нашей. Маяковский как бы советовался с Чернышевским о своих личных делах, находил в нем поддержку. "Что делать?" была последняя книга, которую он читал перед смертью.

1940–1958

П. В. Незнамов . Маяковский в двадцатых годах

1. Маяковский на расстоянии

В 1920 году Маяковский находился в Москве, а тень свою отбрасывал далеко на восток. К этому времени я уже прочел все его дореволюционные вещи и в дальнейшем жил от одного произведения до другого.

Несколько ранее частичку живого Маяковского привнес с собой Давид Бурлюк, когда он от города до города пересек всю Сибирь.

Бурлюк ехал и пропагандировал футуризм. Но он любил Маяковского, стоял у колыбели его стиха, до мелочей знал его биографию, умел читать его вещи, – и потому сквозь бутады Давида Давидовича облик Маяковского возникал таким материальным, что его хотелось потрогать руками.

Сам Бурлюк – цветистый, в необыкновенном своем жилете, с квадратной спиной, со стеклянным одним и с "до крика разодранным" другим глазом, с лорнетом в руке, – тоже стоил разговора. Но все же главным его козырем в поездке был Маяковский.

По приезде в город Бурлюк первым делом устраивал выставку футуристических картин и рукописей, а вечером делал доклад.

Импровизатор по преимуществу, зазывала и конферансье, он весь день шумел и спорил на выставке, давал пояснения, возражал, разубеждал, поражал знаниями, и то со страшным остервенением нападал на врагов футуризма, то с ласковой вкрадчивостью издевался над ними и наносил начищенные до блеска оскорбления. В своем умении подколоть с превеликим ехидством противника он не знал себе подобных. В Чите он водил посетителей выставки от картины к картине и концом лорнета чертил в воздухе круги, эллипсы и квадраты. Одна из его собственных картин называлась так: "Моменты разложения плоскостей и элементы ветра и вечера, интродуцированные в приморский пейзаж, изображенный с четырех точек зрения". Ошарашить он умел. Из грустных, раздавленных впечатлениями провинциалов он делал котлетку. Один из них спросил его, указывая на его жилет:

– Что это такое?

И Бурлюк немедленно парировал:

– Вы задаете мне тот же вопрос, что и Горький, поэтому и отвечу так же, как ему: "Программа – максимум".

Доклад его был колюч и изобиловал стихами. Он читал стихи свои, Хлебникова, Каменского, Северянина и Маяковского.

Стихи Маяковского он читал яростно, прекрасно озлившись, с перекошенным ртом – и лицо его от этого делалось предельно красноречивым и привлекательным, а жест сорокалетнего задиры становился размашистым и убедительным. В стихах Маяковского, по его словам, "был взрыв жизненной грубости" – и это отлично подчеркивалось Бурлюком. Маяковский – большой, страстный, порвавший со старым искусством, – проступал сквозь строчки стихов и шел прямо на зрителя.

Беседа о Маяковском и Хлебникове, с прениями, препирательствами, взрывами и аплодисментами – затягивалась допоздна.

С Бурлюком ездила его жена, двое малышей и сестра, носившая звучный псевдоним: Паунтилина Норвежская. Весь этот "хвост" надо было кормить и снабжать железнодорожными билетами. Но, несмотря на это, перед отъездом Бурлюк неизменно устраивал еще одну небольшую беседу с чаепитием, угощал всех пирожными и тем самым оставлял в городе часть своего вечерового сбора. Называл он это так: "Сегодня я вам сделаю еще одно внутривенное вливание бодрости".

Бурлюк привез "Газету футуристов" – там были последние стихи Маяковского 2. Позднее я разбогател на "Мистерию–буфф" и на "Все сочиненное Маяковским". Книги эти отправлялись во Владивосток, и мне их дали лишь на полтора дня. Я их прочел в два глотка, сделал героическое усилие и с небольшими сокращениями переписал от руки в одну ночь всю "Мистерию–буфф".

"Мистерия" поразила меня в самое сердце. Пока мы сидели и уясняли себе "бунтарского" Маяковского, он уже конкретизировал свои политические задания и ушел далеко вперед. Я выучил наизусть то, что записал, и стал читать "Мистерию" в красноармейских аудиториях. В аудитории набивалось по полторы–две тысячи человек, принимавших Маяковского не дыша, причем даже такие каламбурные и сложные куски, как Эйфель и Нагорная проповедь, слушались отлично.

Через год, в 1921 году "Мистерию" по второму варианту читал Асеев.

К этому времени в Читу уже успел перебраться весь литературный Владивосток.

Первым приехал Н. Ф. Чужак (Насимович), редактор дальневосточного журнала "Творчество", существовавшего в количестве шести номеров. Седьмой номер делался им уже в Чите 3. Кроме журнала, Чужак редактировал еще две газеты краевого масштаба: "Дальневосточный телеграф" (правительства ДВР) и "Дальневосточный путь" (Дальбюро РКП). В литературные отделы и в отделы фельетона этих газет требовалось немало материала. Можно было писать о Маяковском. Можно было давать стихи и фельетоны. Стихи были связаны с футуристической традицией, но жесткость политических каждодневных заданий все время контролировала поэтов и учила писать доходчиво. Становилось ясным, что читательская аудитория это тоже – компонент стиля и его со счетов не сбросить. Все время в таких случаях в газетах стоял пример Маяковского. Тень последнего отбрасывалась из Москвы – я уже говорил об этом.