Обердей следовал за Арком по орбитальной платформе Соты, чувствуя себя маленьким и жалким на фоне широко шагавшего сержанта. Узкие коридоры были битком забиты легионерами и слугами 199-й роты «Эгида», и он изо всех сил старался не попасть под ноги людям, которых страстно надеялся однажды назвать своими братьями.

Сота представляла собой планету редкого Терранского типа. После открытия ее пометили для скорейшего заселения, но, когда в самой высокой горе основного континента обнаружили ксеносские артефакты, Робаут Жиллиман приостановил процесс на неопределенное время. Почти столетие на планете действовал режим секретности, пока активные исследования не выявили, что гора была огромным маяком, который ускорял путешествие сквозь варп, обеспечивал связь на огромнейшем расстоянии и даже позволял перемещаться с одного мира на другой, как из комнаты в комнату.

Это было настоящее чудо, и оно спасло Макрагг.

С тех пор как Фарос запустили, чтобы удержать Пятьсот миров от распада, порождаемые артефактом сны стали такими навязчивыми, что капитан Адалл перенес командный центр с поверхности на станцию. С недавнего времени та начала играть столь значительную роль для операций 199-й, что и гарнизон, и колонисты теперь называли ее «платформой Эгиды».

Все расступались перед сержантом Арком и следовавшим в его тени мальчиком, об которого было так легко споткнуться. Большая часть роты с чем-то да столкнулась, и все подвергались проверкам высшего командования легиона, так что они знали, куда идет Арк. Никто не знал точно, что случилось с Обердеем, но было ясно, что дело важное. Несколько братьев понимающе кивнули ему. Неофит застенчиво и благодарно кивнул в ответ.

Платформа была небольшой — Арк с Обердеем за двадцать минут пересекли ее и оказались у входа в апотекарион.

Медцентр был таким же тесным, как остальные помещения платформы, но командующие здесь четыре апотекария держали все в идеальном порядке. Обердея только вчера отсюда выпустили, и на обоих сердцах потяжелело, когда он вновь оказался в этих блестящих белых стенах. За время бесконечных тестов и имплантационных процедур апотекарион успел опостылеть, а после происшествия в горе его заперли здесь еще на несколько недель. Теперь Арк в сотый, должно быть, раз вел своего подопечного по главному коридору, мимо ярко-белых дверей, отмеченных изначальной спиралью медике. Сотрудники из числа неаугментированных людей уважительно расступались, приветствуя Ультрамаринов легкими поклонами.

На этот раз Арк прошел мимо дверей в зал, где скаутов так долго подвергали различным тестам, и шагнул в центральное помещение. Оттуда Обердея повели в коридор, который охраняли два воина, облаченные в цвета третьей роты. Проходя мимо, юноша украдкой взглянул на них, заинтересованный отличиями в броне, геральдике и вооружении, и вновь ощутил укол сожаления из-за того, что ему никогда не доведется узнать этих достойных воинов и разделить с ними тяготы службы.

Арк остановился перед большими двойными дверями и тепло улыбнулся Обердею.

— Готов, парень? — спросил он.

Обердей кивнул.

Арк мгновение помолчал. Подняв на него взгляд, скаут увидел на лице сержанта борьбу противоречивых эмоций.

— Помнишь, что сказал Лев?

— Он сказал, что нам нельзя говорить о произошедшем, — ответил Обердей.

— Неофит, хотя, признаюсь, инстинкты и подсказывают мне, что это неправильно, но, когда мы окажемся внутри, ты не должен упоминать ни о картографической миссии в Фарос, ни о том, что пережил там.

— Сержант…

— Неофит Обердей, у нас прямой приказ от Льва. Я нарушу его, только если мне велит сам Жиллиман. Мне не хочется лгать братьям, но мы обязаны подчиняться распоряжениям примарха. Для находящихся за дверью офицеров твои сны просто сильнее и чаще, чем у остальных. В конце концов, ты же предсказал прибытие Кровавых Ангелов в Ультрамар. Ясно?

— Д-да, сержант, — запинаясь, ответил Обердей. Во рту пересохло. При мысли о том, что ему придется лгать начальству, в голове застучало, а ладони зазудели.

— Ты нервничаешь, неофит. Не надо. Иногда требуется что-то утаить, — сказал Арк, но по тону голоса было очевидно, что сам он так не считает.

Офицер нажал на кнопку. Дверь с шипением открылась, и сержант завел скаута в среднюю по размерам, ничем не примечательную комнату, в которой тот еще ни разу не был.

Внутри их ждали четыре Ультрамарина. Апотекария Тарика, рекрутского врача 199-й роты, Обердей знал хорошо. Лица двух стоящих рядом медиков из вспомогательного персонала также были ему знакомы. С удивлением увидев среди присутствующих капитана Адалла, он обменялся с сержантом настороженным взглядом. Двух последних офицеров Обердей раньше не встречал. Оба были в полном боевом облачении. У одного броня была отмечена редким на его памяти символом библиариума, а голову покрывал металлический капюшон, усыпанный голубыми кристаллами. Другой, в чине капитана, носил на доспехах угрожающее количество знаков отличия. Обердей резко замер. На лбу капитана было три штифта за выслугу лет, кожа имела грубую текстуру, характерную для особенно древних легионеров, а волосы были серыми, как свинец.

— Неофит Обердей, это эпистолярий Сергион из библиариума, — представил Арк.

Юноша посмотрел в светящиеся внутренней силой глаза и поклонился:

— Милорд.

— А это капитан Гортензиан, верховный наблюдатель за рекрутами.

От удивления Обердей распахнул глаза и едва успел взять себя в руки. Гортензиан был самым старшим офицером в подразделении по набору рекрутов и отвечал за пополнение всего легиона.

— Милорд, — с уважением сказал Обердей.

Гортензиан направил на него долгий, пристальный взгляд, и скаут изо всех сил постарался выдержать его.

— Не нужно тревожиться, неофит.

— Я не встревожен, милорд. Удивлен, может быть, хотя удивляться тоже нечему. Ваше присутствие логично с практической точки зрения. На Соте действительно происходит что-то необычное.

— Ты хорошо рассуждаешь. Нам сообщали, что на тебя маяк подействовал хуже всего, — сказал Гортензиан.

— Так точно, милорд.

— Ты знаешь, зачем мы здесь?

Обердей не удержался и ссутулился.

— Чтобы определить, достоин ли я продолжать обучение.

— Именно так.

— Он хороший скаут, и легионер из него выйдет отличный, — сказал Арк. Он по-отечески положил руки на плечи молодого человека. — Сегодня я обнаружил этого юношу в тренировочной клетке, где он сражался с боевым дроном «тета»-класса, не меньше.

— Ты разрешаешь своим рекрутам драться с тета-ми? — спросил Гортензиан.

— Нет, не разрешаю, — ответил Арк. — Обердей редко нарушает правила, но если нарушает, то делает это изобретательно.

Капитан окинул скаута оценивающим взглядом. Обердей вдруг обнаружил, что ему нелегко стоять по стойке «смирно». Ему доводилось бывать в присутствии самого Жиллимана, но взгляд этого воина удивительным образом был еще тяжелее.

— Твое поведение выдает твой страх, неофит Обердей, — сказал наблюдатель. — Не тебе решать, чего ты достоин. Это моя забота.

Обердей кивнул:

— Так точно, милорд. Я ожидаю вашего решения.

— С нетерпением, как я вижу.

— Да, милорд, — ответил Обердей. — Когда вы вынесете приговор, я узнаю, какое будущее меня ждет, и буду в состоянии сформулировать необходимое практическое решение. Ничего не зная, я не могу определиться с требуемым ходом действий.

— Неплохой ответ. Никто не станет тебя задерживать, и ты сможешь вернуться к своему отряду — если окажешься того достоин. — Он помолчал. — А если нет?

— Я поступлю так, как мне прикажут.

Гортензиан кивнул:

— И это правильно. Апотекарий, эпистолярий. Прошу, начинайте.

— Обердей, ляг, пожалуйста. — Тарик указал на кушетку, выехавшую из стены.

Неофит без вопросов подчинился.

Апотекарий встал сбоку от Обердея. Смертные помощники-медики захлопотали вокруг скаута, подсоединяя к его рукам различные измерительные приборы. Обердей не мешал им, безвольно смотря в белый потолок. Он вдруг задумался, сколько часов своей жизни провел, разглядывая такие потолки.

— Что ты с собой сделал? — цокнул языком Тарик, изучая раны Обердея. — Я только вчера выпустил тебя из апотекариона. Ты так жаждешь вернуться?

— Нет, апотекарий, я хочу стать достойным, — ответил юноша. — Других устремлений у неофитов нет.

— Постарайся в процессе не уничтожить плоды наших тяжких трудов. — Тарик взял массивный инъектор с серебряного подноса, протянутого одним из помощников. — Это поможет тебе расслабиться. Затем брат Сергион тебя обследует. — Он прижал инъектор к бицепсу скаута. Раздалось тихое шипение, и апотекарион исчез за облаком разноцветных точек.

Обердей погрузился в состояние, самое близкое ко сну с того дня, когда рухнул в темноту, но отдыха оно не несло.

Он задрожал и вновь оказался в горе…

Звук собственного дыхания грохотал в ушах под оглушающий аккомпанемент текущей по венам крови. От волнения опять заработало второе сердце, и двойной ритм решил осознание собственной никчемности. Он не был воином. Он был потерявшимся мальчишкой, дрожащим от страха перед обитателями темноты.

Он пытался не обращать внимания на полупризрачных существ, скрывающихся на периферии чувств, сосредоточиться на том, чему его учили, и прогнать все эмоции.

«Соберись, — думал он. — И они не будут ведать страха».

Таков был приказ Императора и обещание Легионес Астартес.

«Сосредоточься на нем».

Но, несмотря на все улучшения и гипнотренировки, он не был космодесантником. Все еще не был.

Он боялся. Но еще глубже сидел страх, что он потерпел неудачу, как многие другие до него, что способность бояться сделала его недостойным вступить в ряды Тринадцатого в качестве полноценного легионера. Он злился от стыда, и хотя злость боролась со страхом, он все равно не мог ждать грядущего без ужаса. Из-за проклятой улучшенной памяти он в точности помнил, что тогда произошло, и боль полученного знания останется с ним навсегда, даже когда забудутся лица родных.

Его спящее «я» плыло по воспоминаниям, умоляя Обердея из прошлого остановиться, не делать следующий шаг, не ступать в бессветную ночь. Он хотел повернуть назад, отыскать хоть какой-нибудь огонек, чтобы прогнать тьму.

Но не мог. Все это уже случилось.

Всего четыре шага. Четыре шага, после чего он рухнул в бездну и узнал слишком много. Обердей поднял ногу, и его спящее «я» предупреждающе воскликнуло, прося остаться в безопасности незнания.

Чей-то разум коснулся его разума, наполняя покоем. Поднятая нога замерла над бездной.

— Довольно, — произнес незнакомый голос, и сон закончился.

Его взяли за руку — крепко и по-отечески нежно.

Обердей открыл глаза. Они чесались, как от долгого сна. После привидевшейся тьмы белизна апотекариона ослепляла.

— Неофит Обердей, ты проснулся?

Сержант Арк стоял над ним, бережно держа за руку.

Скауту потребовалось время, чтобы прийти в себя.

— Обердей? — Арк посмотрел за плечо и обратился к остальным: — С ним такое часто бывает.

Обердей поднял руку и встал, оттолкнувшись от кушетки. Гелевые аппликаторы измерительных приборов, которых не было, когда он погрузился в видение, потянули за кожу. Он неверным движением свесил ноги с кушетки.

— Я проснулся.

Горло пересохло. Неужели он действительно спал? Он опустил голову и стиснул край кушетки. Руки казались слишком большими. Во сне он был не таким, как сейчас: там он по-прежнему был слабым и уязвимым. Настоящим мальчиком, а не химерой между человеком и трансчеловеком.

— Я проснулся, — повторил он, скорее чтобы убедиться в этом самому.

Тарик жестом велел Обердею закатать рукав туники. Похожее на шприц устройство выдвинуло вперед новый комплект игл, и апотекарий прижал их к руке мальчика. Подняв к лицу присоединенный экран, Тарик промычал что-то про себя при виде результатов, а затем перевел взгляд на большой дисплей, встроенный в стену над кушеткой.

— Все показатели в норме. С медицинской точки зрения неофит по-прежнему является идеальным кандидатом на трансформацию.

Заговорил третий воин. Обердей поднял голову — в его сне звучал именно этот голос.

— Следы психической скверны в нем отсутствуют. Мальчик не псайкер, — сказал Сергион.

Арк взглянул на Обердея с таким видом, будто просил у него разрешения на что-то, после чего встал между своим подопечным и его экзаменатором.

— Как я и говорил, брат Сергион. У моих мальчишек нет таких способностей. Доложи лорду Прейтону о результатах, и покончим с этим. Он исключительный кандидат.

— Арк, — предостерегающе сказал Адалл.

Сергион прищурился. Обердею страшно хотелось убежать от его взгляда.

— Однако сержант Арк прав, — продолжил Адалл. — Похожие сны и видения посещали всех, кто провел в горе хоть немного времени. Обердей пробыл там больше остальных, только и всего.

— Но почему? — спросил Гортензиан. — Согласно вашему графику ротаций, ни один воин Сто девяносто девятой не должен проводить на поверхности больше недели подряд.

— Это случилось еще до того, как я изменил ротный график. Тренировки скаутов всегда проходили в том регионе — и до сих пор проходят. Там идеальная местность, к тому же они обеспечивают операциям дополнительный уровень секретности.

— Ты тоже провел на поверхности много времени, брат, — возразил Гортензиан. — Но ты на грани комы не оказывался.

Обердей молча смотрел на вышестоящих воинов. Между ними начала чувствоваться некоторая напряженность.

— Никто из вас не докладывал об ощущениях такой же силы, какие описывает этот молодой человек, — сказал Сергион.

— Никто из нас не относится к числу неофитов, — заметил Арк. — Он самый младший из рекрутов. Возможно, возраст делает его более восприимчивым. Именно ему приснилось прибытие Сангвиния с Девятым легионом — от чего мы, к слову, только выиграли. Я считаю, причина в силе воздействия.

Сергион долгое время смотрел на Адалла с непроницаемым выражением лица.

— Ты ведь понимаешь, что мы обязаны расследовать эти проявления? Враг открыто сотрудничает с чудовищами из высших измерений.

— С демонами, — без выражения произнес Адалл.

— Можно и так сказать, — отозвался эпистолярий. — Как их ни называй, мы вступили на неизведанную территорию. Нельзя игнорировать любые потенциальные риски.

— Я сам видел во сне, как Кёрз атакует Магна Макрагг Цивитас, а ведь я не псайкер, — заметил Адалл.

— Да, не псайкер, — согласился Сергион.

— Итак, — сказал Адалл. — Вы обследовали нас всех, причем Обердея зондировали дольше остальных. Надеюсь, расследование закончено?

— Полегче, капитан, — предупредил его Гортензиан.

— Прошу прощения, брат. Но я трачу на это расследование очень много времени и сил, когда нужно заниматься укреплением Соты. Приношу свои извинения.

— Не забывай, что мы здесь по приказу примарха, Адалл, — напомнил Гортензиан.

— Эпистолярий, ты всем доволен?

Сергион выдохнул. Напряженное выражение ушло с его лица. Он моргнул, как будто его выдернули из воспоминаний, и в этот миг преобразился, став мягче — хотя аура загадочности никуда не делась.

— Да.

— Твой вердикт?

— Я вернусь к лорду Прейтону и доложу, что Сто девяносто девятая не затронута варпом.

— А видения? Из них еще можно что-нибудь почерпнуть? — спросил Гортензиан.

— Обердей предчувствует какое-то великое бедствие, — сказал Сергион. — Это я уловил. Но хотя у нас есть примеры сбывшихся вещих снов, у половины легионеров видения не исполнились. Пророчества всегда ненадежны, а предсказаниям ксеносской машины я доверяю еще меньше. Кроме того, когда ждешь знамений, даже рябь в луже обретает неоправданную значимость. Тревоги Обердея могут быть просто плодом его воображения. Лучше был готовым к появлению врага с любой стороны — это все, что нам остается. Но в одном я уверен: то, что вызвало у ваших воинов эти видения, к имматериуму прямого отношения не имеет.

— А к чему имеет? — спросил Адалл. — Моим людям ничего не угрожает?

Библиарий пожал плечами:

— С этим вопросом лучше обратиться к технодесантникам. Но я пагубных эффектов не вижу.

— Уверен, лорда-защитника и нашего отца это удовлетворит.

— Думаю, что да, — ответил Сергион.

Арк немного расслабился.

— А неофит Обердей? Каков твой вердикт, годен он к службе?

Библиарий улыбнулся юноше:

— Еще один вопрос, который следует задать кому-нибудь другому, сержант. Ответить на него должен ты. Но, если тебе интересно мое мнение, я согласен, что из него выйдет отличный воин.

— Тогда почему я до сих пор испытываю страх? — брякнул Обердей и с несчастным видом взглянул на офицеров.

— Ты пережил большое потрясение, — ответил Тарик. — А твоя гипнообработка не закончена. Твоя реакция находится в допустимых пределах. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем подготовка завершится и страх исчезнет навсегда.

— Он хочет сказать, — вмешался Арк, — что после всего случившегося бояться нормально.

— Я… я годен?

— Твоей кандидатуре ничто не угрожает. Я рассчитываю, что тревожность начнет ослабевать, пока не исчезнет вовсе, — сказал Тарик. Он взял у помощников планшет, глянул его содержимое и разрешил им удалиться. — Если этого не случится, честно скажи мне или кому-нибудь из призывной команды. Со страхом можно справиться. Капитан, твое мнение?

— Не мое это дело — прямо вмешиваться в призывные процессы Сто девяносто девятой. Если вы считаете, что он годен, несмотря на недавние экстраординарные события, то он годен.

Обердей взглянул на Арка. Сержант испытывал не меньшее облегчение, чем юноша.

— Ты хочешь вернуться к своим обычным обязанностям, Обердей? — спросил Арк. — Твоя когорта сегодня прилетела с поверхности и уже разместилась во временной казарме.

Обердей решительно кивнул:

— Да, милорд. Я устал здесь сидеть.

— Ты не боишься умереть? — спросил Гортензиан.

— Нет, — твердо ответил мальчик. — Я боюсь лишь неудачи.

«И тьмы под горой», — подумал он про себя, но вслух говорить не стал.

— Тогда с тобой все в порядке, — ободряющим тоном сказал Арк. — Чтобы победить страх, нужно сперва выйти на бой с ним. Космодесантник не ведает страха лишь потому, что одолел его.

— Он может вернуться к занятиям в группе, как только восстановит силы, — сказал Тарик. — Сложности, которые он испытывает, несущественны и имеют исключительно психологическую природу. В окружении товарищей он оправится быстрее.

— Я уже достаточно силен, раз вы меня выпустили, апотекарий Тарик. — Обердей встал. Ноги не подвели его, как он боялся. — Я готов вернуться к своей когорте.

Обердей открыл свой шкафчик, вытащил панцирную броню и взвесил груду в руках. Плотные кожаные ремни. Кобальтово-синяя пласталь и многослойная ткань. Белая ультима легиона гордо выделялась на левом наплечнике, а в полукруглых рогах буквы лежала черная коса — символ 199-й роты. На правом наплечнике была указана когорта: круг, разделенный на четыре равных сектора желтым и черным цветами, а поверх него — белая «LV». 55-е отделение.

Юноша крепко сжал броню и решил, что в следующий раз сложит ее аккуратнее. Бережно положив ее на пол шкафчика, он достал остальную одежду: серо-белую полевую форму, разгрузочные ремни для многочисленных подсумков, болт-пистолет в кобуре и боевой нож в ножнах.

Обердей задумчиво расстегнул форму. Он так долго переживал, пройдет ли рекрутинговые испытания; теперь же, когда страх неудачи ослаб, он чувствовал странное спокойствие и только злился на себя из-за формы. Ее состояние Арк назвал бы позорным. Ничего нового не произошло, но Обердей впервые готов был согласиться с сержантом. Ему следовало проявить больше усердия.

Его мысли грубо прервали ударом в бок. Обхватив Обердея поперек груди, неизвестный противник повалил его на пол.

Обердей извернулся на спину, уперся ногами в грудь врага и резко выпрямил их, отбросив того в ряд шкафов. По пустой оружейной разнесся гулкий грохот.

Нападавший оказался Тебекаем, братом Обердея по отделению. Он лежал на полу, попеременно смеясь, как ребенок, и задыхаясь от удара. Он был жилистым мальчиком с периферии Пятисот миров, имел множество странных привычек и такую молочно-белую кожу, что та, казалось, светилась изнутри. Он часто смеялся, иногда раздражал и никогда не затыкался.

Он также был лучшим другом Обердея.

— Хуже тебе от шести недель в апотекарионе не стало! — выдохнул Тебекай. Он поморщился и потер плечо. — Больно было.

Обердей попытался нахмуриться, но после недолгой внутренней борьбы расплылся в улыбке:

— Тебекай.

— Я слышал, тебе разрешили вернуться к нам.

— Правильно слышал.

Они встали и по воинскому обычаю пожали друг другу предплечья, после чего Тебекай дернул Обердея на себя и обнял.

— Яйца Конора, ты меня так напугал! Я уж решил, что с тобой всё.

— Я в порядке, — ответил Обердей. Он не хотел признаваться, что боялся того же, и слегка отодвинул друга в сторону. — Правда. Не надо так нервничать. Я вернулся, и больше не о чем говорить.

Тебекай потер шею сзади.

— Я не нервничаю. Без тебя все шло наперекосяк. Толомаха рвало ночами напролет — гормоны никак не улегались. А меня три раза ставили в пару с Солоном. Три раза! Ты хоть представляешь, какой он унылый? «Э-э-э… мм… двадцать градусов вправо, немного вверх», — произнес он, передразнивая разведчика. — Большего от него за весь день не вытащишь. Он такой зануда.

— Бесконечная болтовня — еще не признак хорошего человека, Тебекай. То, что он молчит, ничего не значит.

— Как скажешь. Что с тебя взять? Ты никогда не был таким живчиком, как я, — показал он на грудь большим пальцем. Поблекшие шрамы от аутентических операций пересекали бледную кожу серебряными полосами. — Где-то тебя грызет червячок уныния.

— Не грызет. Просто я отношусь ко всему более серьезно. Я хочу быть достойным чести служить в Тринадцатом. А ты нет?

— «Я хочу быть достойным чести», — передразнил Тебекай. — Не надо быть унылым, чтоб стать Ультрамарином! — Он захватил голову друга в замок и взъерошил короткие волосы, не обращая внимания на то, что Обердей был выше и сильнее. — Унылый!

Обердей схватил его за запястье и попытался отвести руку. Рассмеявшись, Тебекай вступил с ним в шутливую борьбу.

— Все, хватит! — заявил Обердей, высвобождаясь, но к тому моменту он и сам тихо смеялся. — Полегче, меня только вчера из апотекариона выпустили.

— Заметно, — ответил Тебекай, кивая на свежие раны, видневшиеся между планками расстегнутой рубашки. — Сурово там с тобой обращались. И что они сделали с твоим лицом?

— Я был на тренировочной палубе.

— С кем сражался?

Обердей не ответил, достал форму и стал одеваться.

— Что у нас сегодня?

— Гипномат. Обслуживание и пилотирование транспорта пятого уровня. Шесть часов, потом два часа выравнивания химического баланса, потом разборка оружия, потом четыре часа истории легиона. Скучно. В отличный день ты вернулся.

— Главное, что вернулся.

— Это точно.

Тебекай хлопнул его по спине и посерьезнел:

— Я рад. Хочу, чтобы ты знал.

— Я тоже рад. Сидеть там без дела целыми днями было очень скучно.

— Уныло, — шутливо сказал Тебекай.

— Да. Точно.

Обердей пытался изобразить ради друга веселость, и, по правде говоря, это было притворством лишь отчасти. Но, хотя дух его окреп, пережитое в Фаросе продолжало тревожить.

Их ждало что-то ужасное.