Ночью прошумел ветер, и снова похолодало. Утром небо было затянуто сплошной серой пеленой; полосатый шпиль телебашни то появлялся, то исчезал в низких тучах. Нагромождения крутых черепичных крыш лоснились от туманной мокроты, висевшей в воздухе.

— Дождь в день отъезда — к счастью, — сказала Эльза, когда Александр вышел к завтраку.

Он ничего не ответил, только кивнул и грустно улыбнулся одними губами. Погода ли сказывалась или что-то на него нашло, только никакой радости он сегодня не испытывал. Не было чувства переполненности впечатлениями, наоборот, испытывалась какая-то опустошенность, будто он оставил здесь все, что имел, выжался как лимон и теперь мог жить одними только воспоминаниями. Но вспоминались не эти недели, прожитые в Западной Германии, а дом, Москва, институт с его бесконечной, всегда напряженной суетой. Лицо Татьяны с тонкими сжатыми губами все время стояло перед ним. То и дело его заслоняло лицо Нельки, смеющееся, хитроватое. И снова Татьяна, как всегда, молчаливая (слова не скажет), обидчивая.

После завтрака он долго болтал с Эльзой о разных пустяках, помогал ей мыть посуду на кухне, играл с девчушками. Понимал, что все это делал для того, чтобы отвлечься от дум о доме, скоротать последние часы, которые не знал куда деть. Потом пошел в свою комнату собирать вещи и только тут, рассматривая и укладывая в чемодан подарки, избавился от преследовавшего его все утро укоризненного взгляда жены.

Вещи не хотели укладываться и, как ни перебирал, снова громоздились горой. Приходилось безжалостно сминать их крышкой чемодана. И баул был уже полон, а на полу все лежали большие пластмассовые пакеты. Как тащиться с ними, он не представлял себе и злился, что увлекся барахлом, вместо того чтобы на эти деньги купить что-нибудь одно, небольшое, но ценное. Потом до него вдруг дошло, что таскаться с вещами ему, по существу, нигде не придется. Еще вчера вечером договорились, что Эльза отвезет его на вокзал на своей машине. А на вокзале полно тележек, — грузись и поезжай до самого вагона. Да и придет же кто-нибудь провожать. Поезд прямой, до Ганновера. Там на перроне тоже есть тележки. Ну а в Москве встретят. И он сдвинул пластмассовые пакеты в угол и решил последний раз пройтись по Штутгарту.

Было пасмурно и неуютно. Поблескивал мокрый асфальт. В магазинах горел свет. Александр пошел по серой сырой улице, не зная, куда деть оставшиеся часы. Свернул было к парковой аллее. Здесь было тихо и пустынно. Если бы не шум автомашин, можно было легко представить, что находишься в настоящем лесу. Но потом вспомнились Каппес, гогот черных парней, избивающих человека велосипедными цепями, и лесное очарование сразу пропало.

Он ушел из леса с твердым намерением вернуться домой и завалиться спать до самого обеда. Следующая ночь предстояла бессонная, и надо было отоспаться впрок.

Дома были только дети. Эльза куда-то ушла, Хорст уехал на работу, и девчушки своевольничали в спальне родителей, кувыркались на перинах, постеленных на полу. Одна стена в этой спальне была сплошь зеркальной, и комната казалась преогромной. Зеркало-то и привлекало девчушек: они принимали разные позы, смотрели, как это выглядит в зеркале, и хохотали одна громче другой. По верху зеркала красивой готической вязью было написано: «Wo Friede, da Glück »[19].

— Ух вы, баловницы! — заглянув в спальню, по-русски сказал Александр и шутливо погрозил пальцем.

— Баляница! Баляница! — радостно закричала Анике и попыталась встать на голову. Старшая, Зильке, последовала ее примеру, и они обе разом завизжали. Звякнули окна.

— Слышите?! — Александр сделал испуганное лицо. — От вашего крика стекла звенят.

— Так это от машины на улице, — догадалась Зильке.

— Я пойду спать, а вы не мешайте. Хорошо?

Его комната была напротив спальни, и Александр все прислушивался, ждал, когда девчушки снова расшалятся. Долго лежал без сна, смотрел на перекладины верхней кровати, вспоминал тех, с кем свела его судьба в этой поездке по Западной Германии.

Так и не уснув, потянулся к транзистору, покрутил колесико и вдруг поймал голос, сжавший горло слезной спазмой. Пахоменко пела фронтовые песни. «Бьется в в тесной печурке огонь…», «Лучше нету того цвету, когда яблоня цветет…» Слова ложились в душу как капли дождя на иссохшую землю, наполняя ее тихим ликованием. И странное дело, они ничуть не противоречили его здешним восторгам. Вспомнилось: «Песня — душа народа». Почему же эти фронтовые песни, рожденные в борьбе с немецким нашествием, так созвучны тому душевному складу немецкого народа, который он, Александр, узнал, почувствовал здесь?

пела Пахоменко.

И вспомнилось: «Как осенние листочки на сыром дрожат ветру».

Печаль и слезы у всех народов одинаковы. Любовь и радость — тоже.

И потекли мысли о любви — извечной силе, движущей людьми.

Любовь правит миром. Любовь, а еще голод. И когда миром вознамеривается править кто-то из людей, он непременно пытается взять в союзники любовь и голод.

С голодом проще, он верно служит сильному и богатому. Лишь на самом высоком духовном уровне человек способен противостоять голоду и не унижаться перед насильником, имеющим еду.

Любовь капризней, ее трудно сделать служанкой силы и богатства. Человек, мечтающий о власти над миром, давно понял, что любовь ему не приручить. И он начал ее унижать. В том числе и с помощью религий, провозглашающих любовь первейшей своей святыней. Женщина — первое божество любви — объявлена иудео-христианством недостойной религиозной святости. Католическому ксендзу и вовсе запрещено любить и иметь семью. Из любви к богу. Как будто без любви к женщине можно понять, что это вообще такое — любовь. Как и без любви к матери можно ли любить родину?..

— Свят, свят! — вслух сказал Александр, открывая глаза. Никогда он не думал о том, что теперь, в полудреме, пришло в голову.

Но неожиданные мысли эти показались ему небезынтересными. И он постарался удержать в себе рожденное этими мыслями щемящее чувство не то горечи, не то радости.

пело радио.

Конечно, касается. Всех без исключения. Любовь насущна, как хлеб, без нее нет святости в душе человека. Только почему в некоторых странах люди, отвергнувшие религиозные догмы, продолжают служить растлителям человеческого рода? Унижение любви переходит там все границы понимания. Гнут строптивую любовь, превращают в служанку, в куклу для низменных неодухотворенных удовольствий. А человек без способности к высокой любви — раб…

— Александр, вы спите?

Он вскинулся, ударился головой о верхнюю кровать. Вылез, почесывая темя.

— Извините, детская кровать, — сказала Эльза, стоявшая в дверях.

— Сам виноват.

Ему было неудобно за свою оплошность, за свой помятый вид, за то, что чемодан, баул, пластмассовые пакеты — все не собрано.

— Можно вас попросить выйти?

— Конечно!..

Он вышел через минуту, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Эльза возилась на кухне.

— Вы не будете возражать, если я отвезу вас на вокзал пораньше? — спросила она.

— Ну, если надо…

— Я должна уехать.

У нее был виноватый вид, и он сам смутился, глядя на нее.

— Милая Эльза! — Он взял ее за руку, впервые за все дни в этом доме. — О чем вы говорите? Я и так кругом в долгу перед вами.

Она не поняла его, спросила снова:

— Вы не будете возражать?

— Конечно, нет. Спасибо вам за все.

Он вдруг наклонился и поцеловал эту руку, пахнущую свежим печеньем. Почувствовал, как она на мгновение прижалась щекой к его голове.

— Пойдемте, пойдемте, — взволнованно заговорила Эльза. — Все равно уж. Я вам покажу.

Она легко сбежала по лестнице, открыла дверь в спальню, прямо по перинам, разбросанным по полу, прошла к окну, взяла с подоконника книгу, вынула из нее небольшую, в половину тетрадочного листа, фотографию.

— Узнаете?

Прежде всего он узнал Саскию. В белых брюках, в мягком пуховом свитерке, с волосами, спадающими на грудь, Саския смеялась заразительно счастливо, как никогда не смеялась при нем. Обхватив за плечо, ее прижимал к себе парень в короткой куртке с наполовину расстегнутой молнией. Парень держал за ремень сумку, перекинутую через плечо, открыв для всеобщего обозрения большие часы, повернутые циферблатом к запястью. Странные часы — с четырьмя рожками, торчащими в разные стороны. Это был, несомненно, Серж. Кому же еще быть похожим на него, Александра? Тот же широкий нос, те же глубоко посаженные глаза. Даже волосы такие же — прямые, темные, с пробором слева.

Нет, он не обрадовался, увидев наконец Сержа, а встревожился. Тень какого-то подозрения прошла по сознанию, родив смутное беспокойство.

— Правда, похож?

— Да, удивительно… Вы не дадите мне это? — Он помахал, похрустел фотографией.

— Возьмите. Вам фото понадобится.

Фраза прозвучала загадочно, но он эти слова принял за намек на Саскию и улыбнулся открыто, без всякого стеснения: конечно, понадобится. Всю дорогу он будет смотреть на Саскию. А дома… Дома, может быть, и порвет фото. Чего уж трепать нервы?

— Можно я отвезу вас на вокзал сейчас?

— Конечно, конечно!

Он сам маялся этими последними часами и был рад ее предложению. Уехать на вокзал — все равно что уже отправиться в путь. А в пути — наполовину дома.

Так, не упаковывая, он и покидал пластмассовые пакеты на сиденье машины. Наскоро попрощался с Зильке и Анике, повисших было на нем в непонятной то ли горести, то ли радости. И уже сидя в машине, он все думал о том, что печаль расставания очень похожа на радость встречи. Очень.

Эльза молчала всю дорогу. Иногда ему казалось, что она горюет о его отъезде, а иногда — что радуется избавлению от зажившегося гостя. Только уже когда подъезжали к вокзалу, Эльза вдруг сказала:

— Вы не обижайтесь на маму.

— Почему я должен обижаться? — удивился он. — В моей душе только благодарность…

— Она вам напишет, и вы все поймете.

Это было похоже на то, что говорила ему сама Луиза перед своим отлетом. Тогда он ничего не понял из ее слов. И сейчас понял только то, что от него что-то скрывают. Но поскольку мысль эта не раз приходила в голову, она не обеспокоила. Если разобраться, так совершенно открытых людей вовсе и не существует. Все что-нибудь недоговаривают, щадя уши и души слушателей. Все сортируют, отбирают информацию, прежде чем вывалить ее на собеседника. Ведь и сам он говорил не все, что знал, о чем думал. И не все будет рассказывать дома.

Подъехать к вокзалу оказалось непросто. Эльза не знала сложных привокзальных разъездов и никак не могла попасть на автомобильную стоянку: дорожные знаки все время уводили в сторону. Наконец, потеряв терпение, приткнула машину к обочине на стоянке такси, быстро помогла Александру вытащить вещи на тротуар, торопливо обняла и уехала, даже не оглянувшись. Он смотрел ей вслед, и на душе у него было прескверно. Теперь ему казалось, что от него именно отделались. Хорст еще вчера сказал, что будет на работе и проводить не сможет. Теперь и Эльза уехала так быстро, словно торопилась уехать. И никого провожающих. Обещали прийти Фред, Мария, Бодо, Ингрид. Но придут ли? И Саския обещала…

До поезда оставалось еще больше двух часов, и спешить было некуда. Он взял одну из стоявших у стены вокзальных тележек, похожих на те, что катают покупатели в московских магазинах самообслуживания, только больше размером, поставил чемодан и баул на нижнюю сетку, свалил пакеты в верхнюю корзину и поехал по вокзалу, читая по пути надписи и рекламные объявления. Вокзал был огромный и полупустой. Стеклянные витрины киосков, уставленные и увешанные всякой всячиной. Их Александр обходил, стараясь не заглядываться на сувенирные мелочи. Все бы купил и увез, чтобы раздать друзьям-приятелям. Вход в кинозал без единого человека у дверей. Пивбар с высокими круглыми тумбами-столиками. Тут, опершись локтями о столики, задумались над стаканами несколько человек. Поколебавшись, Александр прислонил тележку к стене, достал кошелек, без слов положил монету на стойку, взял высокий стакан с пенной шапкой, отошел к свободному столику, оперся локтями о белый пластик и тоже задумался. Собственно, и дум-то никаких не было, — пустота в голове и в сердце. Ничего уж не хотелось, только бы поскорей сесть в поезд и забыть обо всем — о Луизе, о Крюгерах, о Фреде, даже о Саскии. Не забудутся? Еще как забудутся. Ясно, что снова поехать сюда уж не предвидится. Чего это ты, скажут, зачастил к этим немцам и немкам. И в институте скажут, и дома. Дома-то в первую очередь. Жена даром что молчаливая, но чутье у нее прямо кошачье. А если еще эту фотографию Саскии и Сержа увидит…

Ему захотелось взглянуть на вызывающе счастливую улыбку Саскии, но фотография была в чемодане, и он решил сделать это в поезде, когда поедет. Всю дорогу будет смотреть и вспоминать. Чтобы потом уж не вспоминать никогда.

Пиво выпилось раньше, чем ему хотелось бы. Немцы как-то умудряются часами сидеть над одним стаканом. Но он к такому не привык. Когда с приятелями приходится заглянуть в какой-либо из московских подвальчиков, тоже, бывает, просиживают часами. Но сколько при этом выпивается кружек пива, никто и не считает. С такой практикой — что один стакан? Не успел оглянуться — только пена на дне. Побренчав кошельком, помаявшись, он решительно достал еще одну монету, так же быстро выпил пиво и отошел, чтобы уж больше не думать о нем.

Легко бежит корзинка на колесиках, хоть и большая. Взялся за ручку — едет почти без усилий, чуть тронул в сторону — разворачивается на месте, отпустил ручку — встала на тормоза. Вот бы такие на московские вокзалы. А то ведь назовешься носильщиков, которые давно уж не носильщики, а возильщики, громыхают тяжелыми не тележками, а прямо-таки телегами, наваливают на них горы узлов и чемоданов. Отвезут до стоянки такси, метров сто, и требуют, чтобы платили, как носильщикам — по тридцать, а то и по шестьдесят копеек за место…

Через широкие двери выехал к пустынным платформам, нашел ту, к которой подходит поезд Мюнхен — Ганновер. Даже номера вагонов, где какой останавливается, показаны на платформе. И время: прибытие в 17.57, отправление в 18.03. Ни раньше, ни позже. Нарушения графика тут редки, как землетрясения.

Он поставил тележку вплотную к большому плакату «Von Haus zu Haus — Gepäck voraus»[20] и пошел по платформе. Просто так, для моциона. Ветер тут был пронизывающий, холодный, — долго не погуляешь. Не прошло и минуты, как Александр снова покатил тележку в здание вокзала. Теперь его внимание привлекла комната игровых автоматов. Яркие коробки висели вдоль всех стен, поблескивали таинственными глубинами электронных панелей. И надпись над ними соответствующая — «Wer nicht wagt, gewinnt nicht»[21].

Возле одного из автоматов стоял, упершись в него лбом, лохматый парень, то ли дремал, то ли трудно думал, как обхитрить бездушный монетоглотатель. Вдруг парень встрепенулся, торопливо бросил в щель несколько монет и судорожно, словно боясь не успеть, начал передвигать какие-то рычажки. Автомат загудел, внутри его что-то зачмокало, забренчало и… затихло. Парень досадливо ударил по автомату кулаком и снова прижался к нему лбом.

На ближайшем автомате зажглась зеленая надпись: «Брось одну марку». Надпись погасла и зажглась другая, крупнее: «Выиграешь 1000». До автомата было — руку протянуть, до кошелька еще ближе. С каким-то озорным чувством Александр достал монету, толкнул ее в узкую щель и наугад нажал первый же рычажок. Автомат гудел долго, бренчал монетами, словно в нерешительности пересыпал их из одной горсти в другую, и вдруг вытолкнул несколько монет.

Парень сразу поднял голову, уставился безумным взглядом на расщедрившийся автомат.

— Повезло! — выдохнул он. — Бросайте еще. Надо сразу, пока везет.

Александр пересчитал монеты. Пять марок. Представил, как выйдет сейчас отсюда и купит что-нибудь в сувенирном киоске. На память. Но автомат снова призывно замигал зеленым глазом: «Брось одну марку… выиграешь 1000». Александр не устоял, бросил. Автомат проглотил монету, погудел для приличия и потребовал еще. Потом еще и еще.

У него хватило силы воли не лезть больше в кошелек и уехать со своей тележкой из этой комнаты, досадуя на себя, что не сделал этого сразу и не истратил выигранные деньги на что-либо дельное. Оглянувшись у дверей, увидел, что парень стоял теперь возле его автомата, торопливо передвигал рычажки.

До поезда оставалось полчаса, но никто из тех, что обещали проводить его, еще не приходили. Было грустно оттого, что так вот быстро, еще до отъезда, все забыли его, и он уже не ездил по вокзалу, стоял у входа, ждал.

Без двадцати шесть пришел Фред.

— Мама задержала, — сказал он, суя Александру сверток в пластмассовом пакете. — Пирожки на дорогу… Пока нашел, куда машину поставить…

— А я уж хотел идти к поезду, — не удержался Александр от упрека.

Фред посмотрел на часы.

— Так ведь еще поезда нет.

— Пошли поближе, на всякий случай.

Вдвоем толкая тележку впереди себя, они выехали на платформу и здесь увидели Бодо и Марию тоже со свертками в руках.

— На дорогу, — сказали оба, кладя свои свертки ему в корзину.

— Милые вы мои! — расчувствовался Александр, трогая всех за плечи, обнимая. Хотел спросить про Ингрид и постеснялся: вдруг Бодо не взял ее на вокзал из-за позавчерашнего? Обычное повышенное внимание к красивой женщине, чуть-чуть похожее на глупый флирт. Но ведь он муж, Бодо, а мужья к кокетничанию жен относятся по-разному… Впрочем, если бы обиделся, не пришел бы.

Саския! Он даже удивился тому, что позабыл о ней. Оглянулся на выход из вокзала.

— Ждешь вчерашнюю? — спросил Фред.

— Не знаю, может быть, — сказал Александр и вдруг почувствовал, что краснеет. Это было совсем по-детски, и он покраснел еще больше, уже от самой мысли, что краснеет. Чтобы скрыть смущение, наклонился к чемодану. И увидел из-под руки бесшумно приближающийся поезд.

Фред помог ему занести вещи в купе. Он успел еще выйти, неловко обнять всех троих, как вдоль состава пошел кондуктор с красным ремнем через плечо, по ходу шумно захлопывая двери вагонов. Немногочисленные пассажиры тянули руки к провожающим через открытые окна. И Александр, вбежав в вагон, рывком опустил окно, протянул руки. Но уже не видел никого, потому что все смотрел на выход из вокзала. Саскии не было. И когда поезд тронулся, он все смотрел, уверенный, что она хоть под конец, а появится. Не появилась.

Пассажиры дисциплинированно закрыли окна, разошлись по купе. А он все стоял, смотрел на убегающие назад дома, рощицы, на серые, затянутые ненастьем увалы гор, чувствуя странную расслабленность во всем теле.

Поезд быстро набирал скорость, и окно пришлось закрыть. Александр вошел в купе, сел на мягкую подушку сиденья, вытянул ноги и забылся не в дремоте, в какой-то опустошенности.

Всё! Кончена экскурсия!

Он начал перебирать в памяти то, что успел увидеть, узнать за последние недели, но это ему быстро надоело. Не хотелось ни вспоминать, ни думать ни о чем. Смотрел в окно на дома, столбы, деревья, и не было в нем никакого желания присматриваться, словно это кино и мелькающие за окном предметы — лишь фон, не имеющий отношения к содержанию фильма.

Обессиленный, он опустил руку и нащупал на сиденье какой-то листок. Это оказалось расписание движения поезда. С точностью до минуты были указаны все населенные пункты, мимо которых проходит поезд, и особо выделены те, где он останавливается. Остановок было немного: через час и девять минут — Хайдельберг, затем через тринадцать минут — Манхайм, где целых семь минут стоянки, затем через сорок четыре минуты — Франкфурт. Потом почти целый час безостановочного движения до Фульды и еще двадцать минут до Гёттингена, а там через час и Ганновер. Посмотрел и словно бы доехал, такой простой показалась эта поездка. Начал рассматривать рекламные надписи на расписании. Была тут все та же стихотворная реклама доставки багажа, восхваление особых качеств баденских вин. Ярко-красными буквами был напечатан призыв какой-то миссионерской организации вносить пожертвования в пользу страдающих от засухи.

Ничего особенного не прочитал он в этом рекламном расписании, а очнулся от странной навалившейся на него апатии. Оглядевшись, увидел, что точно такие же листки лежат на верхних сетках над каждым сиденьем, и который уж раз подивился местному сервису. В самом деле, если в купе будет шесть пассажиров, то ведь каждый захочет иметь себе расписание, и это возможное хотение пассажиров уже предусмотрено.

— Извините, пожалуйста!..

Александр вздрогнул от неожиданности, поднял глаза. За стеклянной дверью, чуть отодвинув ее, стоял пожилой господин в аккуратном синем костюме.

— Вы разрешите мне сесть здесь?

— У меня билет только на одно место, а здесь — шесть, — усмехнулся Александр.

— В вагоне есть, конечно, и свободные купе, но я не могу один, понимаете, не могу.

— Пожалуйста…

— Я хочу спать и вам не помешаю, — сказал он, устраиваясь в кресло напротив. — Вы далеко едете?

— До Ганновера.

— О, и я до Ганновера. Очень рад, очень, очень. Простите за смелый вопрос: где вы живете?

— В Москве, — сказал Александр и пожалел, что сказал: попутчик, похоже, попался болтливый.

— О, русский! — то ли в восхищении, то ли в ужасе воскликнул сосед. — Я очень люблю русских. Только не пойму, почему вы хотите нас уничтожить?

— Как это?!

— Я не знаю — как. Но об этом все газеты пишут.

— Газеты врут. И давайте не будем об этом, — сказал Александр. Он вдруг заметил, что на соседе точно такой же, как у Каппеса, галстук-бабочка, и насторожился: униформа? Специально подосланный провокатор?

— Жаль. Такой приятный разговор, такой приятный.

В этот момент в коридоре зазвенело и за стеклянными дверями появилась высокая тележка, уставленная бутылками, пластмассовыми стаканами, плоскими упаковками холодных закусок. Еще минуту назад не собиравшийся ужинать, Александр поднял руку, остановил продавца. Подумал вдруг, что за едой можно не отвечать на вопросы. А там разговорчивый сосед, может, и в самом деле уснет.

— Чай, пожалуйста, — попросил он, отодвинув дверь.

— Что-нибудь к чаю? — спросил продавец, поставив на столик пластмассовый чайничек и чашечку на пластмассовом же подносике.

— Нет, ничего, спасибо. — И сам смутившись малости заказа, пояснил: — У меня все есть, надавали на дорогу.

Продавца эта подробность ничуть не интересовала, профессионально кинув мелочь в коробку, стоявшую меж бутылок на его тележке, и сказав вежливое «данке» таким тоном, словно у него купили половину товара, покатил свою позванивающую тележку дальше по коридору.

А сосед не взял ничего. Молча сидел он напротив и внимательно смотрел, как Александр ест Эльзино печенье и Фредовы пирожки, запивая их чаем.

— Угощайтесь, — предложил он.

— Спасибо, я сыт, — сказал сосед и продолжал смотреть.

«Хоть бы отвернулся», — мысленно обругал его Александр. И вдруг разозлился на себя: чего застеснялся?!

— Вы разве спать уже не хотите? — спросил с вызовом.

— Нет, не хочу.

— А у меня так сами собой глаза закрываются.

Он допил чай, втиснулся поплотнее в угол и закрыл глаза. «Заговорит, не отвечу, — решил он. — Пускай думает, что сплю». И тут же поплыло все перед ним, заскользили лица, знакомые и незнакомые, случайно увиденные и почему-то запомнившиеся, улицы немецких городов, шпили кирх, клетчатые фахверковые дома, пестрая мишура магазинных витрин. Куда-то он все шел, шел и не мог дойти.

Очнулся от того, что кто-то тронул его за рукав. В дверях, заполнив ее всю своим крупногабаритным телом, стоял кондуктор. Красный ремень через плечо, сумка на боку, строгое неулыбчивое лицо — все подчеркивало его немаловажный официальный статус.

— Билет, пожалуйста.

Александр достал белую картонку, купленную для него еще Луизой, протянул кондуктору.

— Шесть марок, пожалуйста.

— Что?

— Вам необходимо доплатить шесть марок.

— Но у меня все оплачено до самого Ганновера.

— Ваш билет куплен больше двух недель назад.

— Ну и что же?

Кондуктор снисходительно улыбнулся и снова посуровел лицом.

— Сейчас вы должны доплатить шесть марок. «Плакало мое ганноверское пиво», — подумал Александр, доставая кошелек. Он высыпал монеты на стол, пересчитал. Было пять марок и тридцать пфеннигов.

— Одной марки не хватает, извините.

— Вы должны доплатить шесть марок.

— Но почему? — попытался выговорить свое Александр. Он понимал уже, что кондуктор не отстанет, и нападение казалось ему единственной оставшейся формой защиты.

— Если не заплатите шесть марок, вы должны будете сойти на ближайшей станции и пересесть в другой, не скоростной поезд, в котором проезд дешевле.

— Я не могу сойти. — Он хотел объяснить, что у него уже заказано место в московском поезде, что если он не сядет в него, то не успеет до окончания срока визы пересечь границу и вынужден будет оставаться в ФРГ незаконно. Хотел объяснить, но ничего не сказал, понял: тут не дома, слезой никого не прошибешь.

— Платите шесть марок, или я вас высажу.

Александр затравленно посмотрел на соседа, — может, даст одну марку, всего лишь одну, даже меньше. Но сосед безучастно смотрел в окно, в серый сумрак полей, за которыми в далеких домах уже вспыхивали огни. Он представил себя на ночном выстуженном перроне чужого города, без денег, без каких-либо надежд и поежился, словно его уже знобило от холода.

— Возьмите часы, — сказал он, стряхивая с руки металлический браслет.

— Часы мне не нужны. Мне нужно шесть марок.

— Может быть, вы купите? — спросил соседа.

Тот покачал головой и снова отвернулся к окну.

Александру подумалось, что все это совсем не случайно — придирчивость кондуктора, равнодушие соседа, только что клявшегося в любви к русским. Ждал ведь, все время ждал чего-либо подобного и вот дождался. Расслабился под конец, перестал осторожничать. А они и подловили в самый неподходящий момент, когда никого рядом, кто мог бы помочь.

Пошарил по карманам, вынул визитку Каппеса и похолодел: неужто им подстроено? «Если будут затруднения, звоните», — сказал тогда Каппес. Как знал. Или точно знал? Но нет, Каппесу звонить он не будет, лучше Крюгерам или Фреду. Только ведь, чтобы позвонить, тоже нужны деньги…

«Черт бы побрал эту заграницу! — мысленно выругался он. — Говорила жена, что добром это не кончится… И чего помчался? Чего тут не видел?.. Права Мария: не люди, а камни…»

— Так вы будете платить?

Ничего не ответив, Александр отвернулся к окну. Пасмурный вечер размазывал силуэты домов, затушевывал, смазывал грань, отделявшую темные холмы от темного неба. Долго глядел, напрягшийся весь в ожидании, что еще скажет кондуктор. Но тот молчал. Александр скосил глаза и не увидел никого. Стеклянная дверь была закрыта. Он отодвинул дверь, выглянул и увидел, что кондуктор разговаривает с кем-то в узком проходе возле соседнего купе. Потом кондуктор пошел в другой конец вагона и стал там проверять билеты, а его собеседник исчез в своем купе, тихо, почти бесшумно задвинув дверь.

Александр снова сел и притворился спящим. Сосед зажег свет, но сидел тихо, с разговорами не приставал. Чуть разлепив веки, Александр увидел, что сосед не спит и не читает, а выглядывает в щель двери.

«Ждет, когда кондуктор снова придет и начнет требовать шесть марок, — зло подумал Александр. — Видно, ему это в радость — русского прищучили».

И, не открывая глаз, он прямо-таки ощутимо почувствовал (будто айсберг приближался), как кондуктор остановился возле купе, как открыл дверь и вошел. Что-то зашуршало на столе, и дверь с легким шелестом задвинулась. Подождав немного, Александр открыл глаза и первое, что увидел, — удивленно вытянувшееся лицо соседа. Подумал: «Что его так удивило?» Оглянулся на окно. За окном совсем уже стемнело. Словно яркий свет здесь, в вагоне, горел за счет того, что высасывал свет оттуда, с улицы. Потом взгляд его упал на стол. Там лежал его, Александра, железнодорожный билет, а поверх — белый квадратик с какими-то цифрами. Он взял его и увидел, что это чек за уплаченные шесть марок. Кем уплаченные? Посмотрел на соседа, но спрашивать не стал. И так было ясно: этот из-за марки удавится. Сам кондуктор? Но с чего бы? И догадался: тот человек из соседнего купе.

Посидел в задумчивости, снова пересчитал рассыпанные по столу монеты. Не убавилось их и не прибавилось, — все те же пять марок тридцать пфеннигов. Александр решительно смахнул их в ладонь и, зажав в кулаке, встал.

В соседнем купе было сумрачно, свет, падавший из коридора, освещал только ноги сидевшего у окна человека — легкие полотняные брюки и мягкие туфли из мятой кожи. На человеке была куртка на молнии, — молния металлически поблескивала на груди, — но лица его Александр не мог разглядеть. Что-то знакомое чудилось ему в этой одежде, фигуре, в этом скрытом в тени лице, но он не задумывался над этой похожестью — так привык к мысли, что здесь никого знакомого нет и быть не может.

— Это вы меня выручили? — спросил Александр, присаживаясь напротив. — Спасибо вам.

Человек не ответил.

— У меня не хватило меньше одной марки. Возьмите то, что у меня есть, зачем вам тратиться?

Он высыпал монеты на стол, придержал рукой, чтоб не раскатились.

— Большое спасибо. Вы меня здорово выручили. Не знаю, как и благодарить.

Человек медленно, очень медленно, словно через силу, поднял руку, положил на стол, подвигал пальцами монеты. Блеснул металлический браслет, большие часы на запястье с четырьмя рожками, торчащими в разные стороны. Как на фото, что дала Эльза.

Александр похолодел от неожиданной догадки, привстал.

— Серж?! — произнес почти шепотом.

— Александр! — выдохнул человек и тихо то ли засмеялся, то ли закашлялся.

— Неужели Серж?!

— Александр!.. Когда мне мама сказала, я не поверил. А потом Саския позвонила, сказала, когда вы уезжаете, каким поездом… Прилетел самолетом, еле успел…

«Зачем?» — чуть не спросил Александр. В самом деле — зачем? Неужто только за тем, чтобы посмотреть на человека, случайно оказавшегося похожим на него? Или Саския рассказала подробности и Серж примчался, полный ревности? Тогда чего ж он платил эти злополучные шесть марок?

— Куда вы едете? — спросил, чтобы только не молчать.

— В Ганновер. С вами. — Голос у Сержа был глуховатый, перехваченный волнением.

— Со мной? Вы что же, специально прилетели?

— Специально. Я привез письмо.

— Письмо? — Он сразу подумал о Саскии. Не приехала на вокзал и вот теперь извиняется в письме.

— Письмо, — повторил Серж. — От мамы.

Он положил на монеты, рассыпанные по столу, синий конверт с маркой и написанным, как обычно, московским адресом. Видно, Луиза собиралась отправить его по почте, но почему-то передумала и передала с сыном.

Покрутив письмо в руках, Александр сунул его в карман.

— Прочтите сейчас, — сказал Серж и встал, включил свет.

Теперь Александр рассмотрел его: высокий лоб, глубоко посаженные глаза, скулы, особенно заметные при улыбке, ямочка на подбородке. Снова, как в тот раз, когда рассматривал фотографию, подаренную Эльзой, какое-то тревожное беспокойство тенью прошло по сознанию. Похож. Даже странно, до чего похож.

Письмо было напечатано на машинке, как и все письма, присылаемые Луизой в Москву.

«Дорогой Александр! Простите мою слабость, но я женщина, и вы должны меня понять. К тому же все случившееся — наша невероятная встреча в Москве, поездка в Кострому, а теперь ваш приезд, ежедневное присутствие рядом, в одном доме, ваше лицо, даже жесты, привычки, манера говорить, такие похожие… Вот видите, даже сейчас, в письме, мне трудно выговорить главное… Помните, мы были на кладбище под Ольденбургом, и я рассказывала вам о русском немце, спасшем меня. Это был просто русский, хорошо знавший немецкий язык. Это был ваш отец…»

Александр растерянно посмотрел на Сержа. Тот улыбался и кивал, словно тоже читал письмо.

«Это был ваш отец», — перечитал он, еще не поражаясь, не ужасаясь, не холодея сердцем. Подумал: перепутала что-то Луиза, отец погиб в сорок первом году, на границе. Похоронка была, и сейчас лежит она в комоде в старой картонной коробке, почти выцветшая от маминых слез…

«Это был ваш отец… Он похоронен на том кладбище, где мы были, только я не знаю точного места…»

Строчки поползли одна на другую. Совершенно ясно Александр увидел большой черный крест среди белых берез, бесконечные ряды колючего кустарника с цифрами возле каждого ряда, стену, исписанную именами, букет цветов, который он положил к этой стене… Он потер лоб, заставил себя сосредоточиться.

«…Серьёша умер…» Кто это? Ах, да, это же отец — Сережа, просто так уж странно написалось это имя по-немецки — «Serjescha».

«…Умер весной сорок пятого года. Меня тогда уже не было в лагере, и я не знаю точной даты. А летом сорок пятого родился Серж. Я назвала его именем отца, дорогой Александр… Он — сын вашего отца…»

«Сын моего отца?! — Мысли скакали, никак не могли выстроиться. — Кем же он мне приходится?.. Господи боже мой, да ведь братом!..»

Он поднял глаза на Сержа. Тот растерянно улыбался.

— Вы… знаете… что в письме?

— Я знаю. Мама мне рассказала.

— Только теперь рассказала?

— Только сегодня…

Серж все улыбался и молчал. И Александр молчал, не зная, что говорить.

В коридоре зазвенел колокольчик разъездного буфета, выручил. Серж бросился в коридор, и через минуту на столике оказались бутылка вина, пластмассовые подносики с кофейничками, пакеты с какими-то закусками. Александр пытался сдержать Сержа, говоря, что еда у него есть, надавали в Штутгарте, и в оживленной суете этой замирал сердцем от не новой, но все удивлявшей мысли: БРАТ!

Вместе они перетаскивали вещи Александра, к неудовольствию оставшегося в одиночестве соседа, вместе наводили порядок на столе, заставленном так, что не находилось места даже для стаканов, делали все это долго и тщательно, привыкая за суетой друг к другу, успокаиваясь. Наконец сели и оба разом взглянули друг на друга. И смутились, отвели глаза. За окнами была сплошная темень, мелькали близкие и дальние огни.

— Ну, — сказал Серж, плеснув вина в пластмассовые стаканы. И замер, ожидая.

— За отца! — выдохнул Александр.

— За отца!

Они долго смаковали эти несколько глотков вина, налитые в стаканы, долго молчали. Александру подумалось вдруг, что все это может оказаться неправдой, — ведь документов никаких нет. Мысль эта мелькнула и исчезла. Он и без документов верил: все правда. Не случайна внешняя похожесть. А может, не только внешняя? Саския! Почему-то ведь она понравилась им обоим. Может, сказалась одинаковость вкусов. Гены — их не обманешь. Да и Луиза еще тогда, в Костроме, рассказывала такое, что могла знать только со слов отца.

— У нас не приходилось бывать? — спросил наконец Александр.

— Не приходилось.

— Надо приехать.

— Я скоро приеду. Этим летом…

Они не хотели обращаться друг к другу на «вы», они еще не могли говорить «ты», и разговор шел как бы от третьего лица.

— Мы вместе поедем в Кострому.

— Поедем. Хочу увидеть родину отца.

— Надо побывать на кладбище…

— Утром я буду в Ольденбурге и сразу поеду туда.

— И я хотел бы. Жаль, что уезжаю.

— Мы еще будем там вместе. Положим цветы…

— Надо расспросить все об отце. — Он не сказал «расспросить Луизу», не повернулся язык. И не мог сказать: «расспросить мать».

— Она все расскажет. Я потом напишу…

Поезд летел через ночь, с немецкой педантичностью минута в минуту проскакивая маленькие городки, на самое короткое время замирая у крытых платформ больших городов. Поезд летел словно бы сквозь время, сдвигая, спрессовывая в один этот вечер все прошедшие десятилетия.

— А мне все говорят: похожий, похожий… Понять не могу… А слепая Сабина говорит: нет, не Серж. Кто эта Сабина?

— Так, грехи молодости. Дочка у нее красавица…

В Ганновере шел дождь, ветер заносил мелкие капли под навесы, мокрые платформы холодно блестели в свете ночных фонарей. Высадив пассажиров, поезд быстро ушел, дежурные с красными ремнями через плечо попрятались в свои застекленные, занавешенные изнутри будки, и уже через несколько минут на платформе стало пустынно и неуютно. Александр и Серж спустились в подземный зал, погрузили вещи на вокзальную тележку и поехали куда-то, только чтобы не стоять на месте.

Зал был все тот же, каким Александр видел его три недели назад. Так же пестрели мишурой всякой всячины витрины закрытых на ночь сувенирных киосков, так же вращался под потолком разрисованный рекламный куб с надписями, обещавшими богатую жизнь. Даже растрепанные парни и девчонки, время от времени угрюмо пересекавшие зал, казалось, были теми же самыми. Но тогда Александр был полон готовности удивляться и потому все видел, все замечал, теперь же чувствовал только холод и пустынность этого залитого светом подземелья. Была и надпись: «Fremdes Feuer ist nicht so hell als daheim der Rauch»[22]. Александр читал ее и перечитывал, и была она для него полна особого смысла, звучала совсем не так абстрактно, как в тот раз, когда он впервые увидел ее в этом зале.

Ходить надоело, захотелось посидеть где-нибудь в тепле. Вспомнили о вокзальных миссионерах, держащих тут комнатку специально для таких вот страждущих, и направились было к голубой вывеске «Bahnhofmission», но увидели за стеклянной дверью такое столпотворение, что они оба, не сговариваясь, прошли мимо.

Скоро с удивлением обнаружили, что говорить им, в сущности, не о чем. Такое было знакомо Александру по многим отъездам в командировки. Кто бы ни провожал, — жена ли, Нелька ли, обе ли они или кто из друзей, — всегда было одно и то же: перед самым отъездом темы разговоров почему-то иссякали, и было мучительно делать вид, что ты наслаждаешься последними минутами общения и не торопишь отъезд.

— Я напишу, — сказал Серж.

— Да, мы обязательно спишемся.

И снова молчание. Слишком неожиданным было для обоих вдруг обнаружившееся родство, требовалось время, чтобы к нему привыкнуть.

— Надо съездить на кладбище.

— Непременно…

Они возили заваленную вещами тележку из конца в конец зала, туда, обратно, снова туда, оба держались за ручку, искоса взглядывали друг на друга и снова отводили глаза.

Двое парней и девчонка, стоявшие у стены, — то ли пассажиры, то ли завсегдатаи ночного вокзала, — гудели голосами, хихикали:

— Ходят, как влюбленные.

— Может, и есть влюбленные…

— Братья, разве не видно?

В тихом пустом зале голоса разносились далеко, не хочешь, да услышишь. Не сговариваясь, они свернули к эскалатору, который, как подошли, сразу начал работать, придерживая тележку, чтобы не опрокинулась на ступенях, поднялись на платформу. Здесь можно было возить тележку, не привлекая ничьего внимания. Но они не стали ее возить, приткнули к видной отовсюду скамье и пошли по платформе.

— Выпьем пива? — предложил Серж. Не дожидаясь ответа, бросил две марки в щель автомата, взял банку в открывшемся окошечке, протянул Александру.

Теперь у них было занятие: обоим почему-то захотелось прочесть то, что написано на банке, потом Серж стал показывать, как надо срывать крышку, и Александр внимательно смотрел, хотя прежде не раз проделывал эту несложную процедуру. Они церемонно отпили по глотку, удовлетворенно покачали головами. И Александр вдруг начал рассказывать о Костроме, решив почему-то, что именно это сейчас больше всего интересует Сержа. Увлекаясь, горячась, он описывал белокаменные торговые ряды, старинную каланчу, Молочную гору — спуск к Волге, пристани, от которых чуден вид на мосты, на горы Заволжья, на старинный Ипатьевский монастырь… Здесь некому было слушать, кроме Сержа, и Александр говорил громко, сам восхищаясь и удивляясь из этого германского далека своеобычной красоте родного города.

До поезда оставалось четверть часа, и они пошли искать место, где должен был остановиться нужный вагон. Вернулись, привезли тележку к этому месту.

— Вест ист вест, дахайм ам бест[23], — сказал Александр, словно уже садился в свой московский поезд.

— Да, да, — закивал Серж. — У нас говорят: хороши запад и восток, а дома лучше.

— Лучше…

— И для меня лучше моей родины — земли Баден-Вюртемберг ничего нет.

— Разве не в Ольденбурге родина?

— Я родился в Штутгарте. А живу в Констанце. На юге, у Боденского озера. О, это такая красота!..

Только что не знавшие, о чем говорить, теперь, когда поезд должен был вот-вот подойти, они вдруг заторопились высказаться. Александр расхваливал свою Кострому, берега Волги ниже города, сравнимые по красоте, как он считал, по меньшей мере с видами Швейцарии. Стараясь не перебивать, ловя паузы, Серж рассказывал о красотах своей виноградной Швабии, где и вина самые лучшие, и памятники старины самые уникальные. А Констанц!.. О, Констанц, по его убеждению, — вообще не город, а чудо света.

— Боденское озеро! Это не озеро, это кусок неба, упавший в ущелье. Швабское море, как мы называем его в своей газете…

— В какой газете?

— «Зюдкурир». «Южный вестник», — повторил он по-русски и засмеялся.

— Вы изучаете русский? — удивился Александр.

— Да, изучаю. Мама разве не говорила? — повторил он.

— Ничего она не говорила.

— Только я не могу, как вы по-немецки. Но занимаюсь регулярно. И в Славянских днях участвую.

— В Славянских днях?..

— Они каждую осень проходят в нашем Констанцском университете. Занятия русским языком, доклады. В прошлом году принимал участие в дискуссии на тему «Герметические элементы русского романа двадцатого века».

— Что это за герметические элементы?..

Серж не успел ответить: из-за построек, загородивших платформу, как-то беззвучно выкатился поезд и зашипел тормозами, останавливаясь. Открылась дверь вагона, и Александр услышал русскую речь, показавшуюся ему почти музыкой:

— Куда вы лезете?! Ну народ!

— Да хоть пива купить!

— Какое сейчас пиво, ночью?

— Да хоть в автомате. Марки же остались.

Опережая проводника, из вагона выскочил полный мужчина в спортивном костюме, помчался по пустой платформе.

— Ну, прощай! — сказал Александр, беря чемодан и баул.

— Я помогу. — Серж взял в охапку все оставшиеся пакеты, шагнул к двери вагона, разделяя слова, сказал проводнику по-русски: — Я бра-та про-вожать.

— Да-да, мы сейчас выйдем, только вещи отнесем.

Проводник отступил, не обратив внимания на то, что братья, а так по-разному говорят по-русски. Не первый год работал он на заграничных линиях, всего нагляделся.

В купе было душно. Тускло горел плафон под потолком, в узкое окно вливался с платформы мертвенный свет люминесцентных ламп. Пассажир, занимавший верхнюю полку, крепко спал, сдавленно дыша открытым ртом. Проснулся на миг, спросил испуганно:

— Что, Ганновер?

Не дожидаясь ответа, повернулся к стене и почти сразу задышал глубоко и ровно.

Свалив все вещи на полку, они, ни слова не говоря, вышли из вагона. Потоптались возле проводника, не зная, что еще сказать друг другу. Сказать и спросить хотелось обо многом, но все требовало времени, долгих объяснений.

Отошли к скамье, стоявшей посередине платформы, но и там с разговорами было не легче.

— Пиши.

— Я напишу.

— Привет всем. — Он хотел сказать «Саскии», но не решился.

— Привет Костроме.

— Приезжай.

— Я обязательно приеду.

— Пиши…

— Садитесь, отправляемся, — сказал проводник. Пассажиров больше не было, и он не очень волновался: один успеет сесть в последний момент.

Поезд тронулся почти бесшумно. Александр торопливо схватил руку Сержа и прыгнул в открытую дверь вагона.

— Пиши!

— Я напишу!

— Проходите, надо закрыть дверь, — сказал проводник.

— Погодите же! — чуть не крикнул Александр.

— Давно не виделись, что ли?

— Никогда не виделись.

— Что, с войны?

Он не ответил, высунувшись из вагона, смотрел на быстро удалявшуюся, одинокую на пустой платформе фигуру Сержа и остро жалел, что не обнял его, не попрощался по-человечески.

Спать он не мог, стоял в коридоре, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на частые, нигде не прерывающиеся цепочки огней и все возвращался памятью к одинокой фигуре на пустой платформе. Почему-то было жаль Сержа. Думал о том, как, приехав домой, удивит всех рассказом об объявившемся брате. Нелька, наверное, завизжит от восторга: как же — заграничный дядя. Жена, всего скорей, промолчит или выдаст свое коронное: «Я так и знала». А мать…

Ему вдруг стало страшно от мысли о матери. Отшатнулся от окна, огляделся, словно кто посторонний мог заметить его внезапное смятение. Вагонный коридор был пуст и тих, но в этой тишине чувствовалось присутствие многих людей. Казалось, что все они затаились и подслушивают.

На улице снова пошел дождь, капли наискось царапнули по окну. Он опять прижался лбом к стеклу, торопясь успокоиться и обдумать так внезапно открывшуюся ему истину.

Как же сказать матери?

Обрадуют ли ее новые вести об отце?

Он ведь и мертвый принадлежит ей. «Мой-то, бывало…» Сколько раз слышал Александр эту фразу. И вдруг… Все равно как снова принести похоронку… Способна ли будет она понять и простить?..

— А, утро вечера мудренее, — вслух сказал он и пошел в купе, принялся освобождать полку, складывая вещи на пол. Когда уже приготовил постель, вспомнил, что спать все равно не дадут: через полчаса — граница с ГДР и будет проверка документов.

Он вышел в коридор и снова стал смотреть в окно, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Поймет ли?.. Поймут ли?.. Он все думал и думал, уже зная, что думы эти ему на всю дорогу, а может, и дольше…