Гамбургский Душитель!

В памяти всплыли три тревожные ночи, которые довелось провести Хельге как-то в Нью-Йорке, когда по городу разгуливал очередной маньяк-убийца – молодой человек ангельской наружности. В вестибюлях гостиниц он знакомился с одинокими богатыми дамами и проникал к ним в номера, где потом их находили мертвыми и изуродованными. Хельга помнила, как описывала все душераздирающие детали этих преступлений бульварная пресса. Она приехала в Нью-Йорк по делу и мечтала подцепить на ночь какого-нибудь мужчину, но, узнав из газет, что убийца все еще на свободе, так разнервничалась, что шарахалась от любого прохожего, мельком взглянувшего на нее.

А теперь вот это!

Она лежала неподвижно, едва дыша.

Маньяк-убийца в ее доме!

Только тут она заметила, что на вилле царит полная тишина, и не сразу сообразила, что Ларри выключил телевизор. Сердце ее трепыхалось, как птица в клетке. Она покосилась на дверь. Ключ торчал в замочной скважине. Страх абсолютно парализовал ее, не было сил даже шевельнуться. Надо запереть дверь! Вызвать полицию! Но двинуться с места она не могла. Дрожа, лежала в постели и часто ловила воздух ртом.

И тут в коридоре послышались шаги – хоть и приглушенные толстым ковром, но вполне отчетливые. Она же сама просила его зайти!

Она не сводила глаз с ключа двери, но так и не могла двинуться с места. Наверное, он как раз из тех ужасных сексуальных маньяков, которые, прежде чем убить свою жертву, должны удовлетворить свою похоть. Он изнасилует ее, а потом задушит! Она увидела, как повернулась дверная ручка, и поняла, что опоздала. В груди нарастал крик, но так и не вырвался наружу, замер, как только отворилась дверь.

На пороге стоял Ларри. Она, не поднимаясь, смотрела на него с постели глазами, полными страха. И толком не видела. Страх застил глаза. Она различала лишь общий абрис фигуры, угрожающую позу, лицо оставалось вне фокуса.

– Мэм… не бойтесь. Прошу вас, мэм… Сейчас я все объясню. Выслушайте меня, пожалуйста!..

Усилием воли она подавила страх. В поле зрения возникло лицо – лицо Ларри. Испуганное, несчастное, по-детски беззащитное. Она лежала и молча смотрела на него, не в силах подобрать подходящих слов.

– Когда зазвонил телефон, – начал он, – я снял трубку. Я сделал это чисто автоматически, мэм… Я не хотел подслушивать, шпионить… И услышал, что говорил Рон. Все это вранье! Прошу вас, поверьте!..

– Уйди, – хрипло прошептала Хельга. – Уйди…

Однако, вместо того чтобы повиноваться, он вошел в комнату и, держась от постели на почтительном расстоянии, подошел к креслу у окна и сел. Потом вдруг спрятал лицо в ладонях и зарыдал. Он стонал и всхлипывал, и страх немного отпустил Хельгу. Она даже стала прикидывать, успеет ли сейчас вскочить, добежать до двери, вынуть ключ и запереть ее снаружи, но решила, что рисковать не стоит. Она знала, какая быстрая у него реакция.

– Прекрати! – крикнула она. – Прекрати немедленно и выйди из комнаты. Пожалуйста!

– Не знаю, что делать, если вы мне не поверите, мэм… – пробормотал он сквозь слезы. – Вы такая добрая… Мне так плохо сейчас, вы даже не знаете, как мне плохо от всего этого, мэм…

Гамбургский Душитель, пять проституток! И все же, видя, как он скорчился в кресле в несчастной позе и размазывает по щекам слезы, такой подавленный и беззащитный, она немного воспряла духом. Он же признался, что благодарен ей за все. Так почему он непременно должен на нее напасть? Нет, вряд ли, не надо только показывать, что она его боится, и раздражать его не стоит. Надо вести себя с ним предельно осторожно, улучить момент, выбраться из комнаты, а его запереть.

– Почему тебе плохо, Ларри? – мягко спросила она. – Надеюсь, мне ты скажешь?

Он отнял руки от лица. Оно опухло от слез.

– Я всю дорогу пудрил вам мозги, мэм… всю дорогу. После всего, что вы для меня сделали, я… мне хотелось, чтоб вы меня уважали… – Он замолк, потом, опустив голову и не поднимая на нее глаз, продолжил: – Но лучше уж знать всю правду… Девушки меня не интересуют. – Он снова замолчал и потом пробормотал что-то так тихо и нечленораздельно, что Хельга не расслышала.

– Что ты сказал?

Он совсем понурился, сгорбился, крупные руки безвольно лежали на коленях.

– Что ты сказал, Ларри?

– Я… мне нравится только с мужчинами.

Хельга не верила своим ушам.

– С мужчинами?!

Он кивнул, по-прежнему не поднимая на нее глаз.

– Но ты же рассказывал, как девушка украла у тебя деньги! – наконец после долгой паузы вымолвила она. – Да и Арчер говорил, что обратил на тебя внимание как раз в тот момент, когда ты пытался подцепить какую-то шлюху…

Он поднял на нее робкие несчастные глаза:

– Деньги сперла не девушка… один парень. – Он говорил совсем тихо, едва удавалось различить слова. – А история со второй… просто я хотел отбить у нее дружка…

И тут Хельге сразу стало все ясно. Так вот в чем причина его холодности и равнодушия к ней! А она уж было испугалась, что потеряла всякую привлекательность. Но эта приятная и утешительная мысль тут же сменилась тревожной – так вот почему он убил пять проституток. Гомосексуалисты, как правило, смертельно ненавидят проституток.

– Так уж вышло, мэм, что… ну, в общем, Рон и я… мы были близки, – продолжал Ларри, по-прежнему не глядя на нее. – Он тоже такой же… Я нравился ему, он – мне, ну а потом… В общем, вся эта история мне прискучила. Так уж я, видать, устроен, не люблю ничего постоянного… когда связан по рукам и ногам. Пожил недельку с Роном и решил – хватит. То, что я дезертировал из армии, – правда, зато все остальное грязная ложь! Никогда я никого не убивал! – Он стукнул огромным кулаком по колену. – Дурак я, вот и все! Когда вы сказали, что купите мне билет до Нью-Йорка и дадите еще пять кусков, я так обрадовался, что тут же позвонил Рону. А ведь он в свое время клялся и божился, что я еще приползу обратно к нему в Гамбург на коленях, что я жить без него не смогу! А я хотел, чтоб он знал, что я вовсе не собираюсь возвращаться к нему – и почему. И рассказал, какая вы добрая и что теперь, благодаря вам, я могу возвратиться в Штаты, и все такое… – Он вытер глаза тыльной стороной ладони. – Короче говоря, свалял дурака, мэм. Вот он и воспользовался. Фокус в том, мэм, что Рону была противна сама мысль о том, что вы мне помогаете, а он ничем помочь не может. И он разозлился как черт и стал обзывать меня разными словами… Орал и ругался как бешеный. И сказал, что отомстит. Ну а мне надоело слушать ругань, я и повесил трубку.

– Когда ты ему звонил? – спросила Хельга.

– Когда вы ходили в деревню. Так и подмывало похвастаться… Ну что теперь говорить, дурак, он и есть дурак… – Он поднял на нее несчастные глаза. – Правда, такого от него не ожидал. Он часто впадал в бешенство… Ну поорет-поорет, да и перестанет. И ничего плохого не делает. И в голову не могло прийти, что он вам позвонит и будет рассказывать все эти байки. И еще я слышал, как он говорил, чтоб вы вызвали полицию… Вот чего он добивался! Стоит им появиться здесь – и мне кранты! Ведь я дезертир. И Рон это прекрасно понимает, он только и ждет того, чтобы меня арестовали и отправили в Гамбург. Чтоб потом, когда я выйду из тюрьмы, он встречал меня там, у ворот. Тут вся загвоздка в том, мэм, что Рон меня любит больше, чем я его. Прямо жить без меня не может, это я вам точно говорю. И все, что он наболтал там про статьи в газетах, все вранье… это он из ревности. И для того, чтоб вы вызвали фараонов.

Хельга глубоко вздохнула. Ей не раз доводилось иметь дело с гомосексуалистами. Ее парикмахер из Парадиз-Сити был из этой породы. Метрдотель из ее любимого нью-йоркского ночного клуба тоже. Ее парижский портной и тот маленький вертлявый художник-дизайнер, что декорировал ее спальню… да их на каждом шагу встречалось десятками, этих гомиков, голубых, которых она ненавидела и презирала всеми фибрами души, зная, как они ревнивы, раздражительны, завистливы и порой злобно ненавидят друг друга, а порой бывают так удивительно чутки, нежны и добры.

Да, все это очень похоже на правду. Она с облегчением откинулась на подушки. Боже, ну и страху же она натерпелась! Гамбургский Душитель, подумать только! Какой же надо быть идиоткой, чтобы поверить всей этой болтовне, да еще так перетрусить!

– Вы мне верите, мэм? Не вызовете полицию?

Так, значит, он один из этих!.. Глядя на него, почти невозможно поверить! Но с другой стороны, кто сказал, что гомик обязательно должен быть субтильным созданием, в каком-нибудь замысловатом плаще и цилиндре?

И вдруг ей стал противен сам вид этого огромного нескладного парня. Хотелось крикнуть: «Убирайся из моего дома вон, сию же секунду!» Но она вспомнила о том, как ловко выскользнул из ловушки Арчер. Нет, Ларри должен остаться здесь и караулить Арчера, пока не придут снимки. Сердце заныло при мысли о том, что придется провести еще один долгий день и столь же долгую ночь в унылом ожидании.

– Да, Ларри, я тебе верю, – сказала она. – Сперва я не понимала, но теперь, когда знаю…

– Вы не знаете, каково служить в армии таким, как я! – воскликнул он. – Я просто не в силах был больше выносить…

– Ладно, Ларри… давай иди спать, – перебила она. Ей не хотелось его слушать, он превратился в совершенно чуждое существо, он утомлял ее.

Ларри нехотя поднялся.

– Вы уж простите, мэм… Не хотел, чтоб вы знали… да вот как оно вышло. Вы были так добры…

– Да-да… Иди спать! – Ей с трудом удавалось скрыть охватывающее ее раздражение.

– Да, мэм.

Он подошел к двери, немного помедлил, обернулся, с надеждой взглянул на нее, но, не найдя в ее взоре поддержки, вышел и притворил за собой дверь. Она лежала и слушала, как удаляются по коридору его шаги, затем вдруг прижала ладони к щекам и беззвучно расхохоталась.

Ну и шутку сыграла с ней судьба!

Это же надо – подцепить этого мужлана на улице с единственной целью затащить в постель! Истратить на него кучу денег, поить, кормить, обольщать всеми способами, рисковать своей репутацией, рискнуть, наконец, шестьюдесятью миллионами, позволить себя шантажировать, выслушивать потоки мерзкой грязной лжи от еще одного ублюдка той же породы, напугаться до полусмерти, как она еще никогда в жизни не пугалась… и все ради чего? Ради того, чтобы затащить к себе в постель этого безмозглого, грубого, недоделанного педика?

Ну и умора!

Смех наконец прекратился. Она поднялась с постели и заперла дверь. Пошла в ванную и запила водой три таблетки снотворного, потом легла снова.

Она представила себе Нассау, золотой песчаный пляж на долгие мили… Там будет полно мужчин… настоящих мужчин. Конечно, надо вести себя крайне осторожно, но Герман обычно занят весь день.

Возможности будут… Возможность всегда можно найти…

Она выключила свет и неподвижно лежала в темноте, стараясь отключиться от всех мыслей в ожидании, пока подействуют таблетки.

Было уже почти половина одиннадцатого, когда на следующее утро Хельга вышла из спальни. Сон был тяжелый, хоть и без сновидений. Немного болела голова, и все вокруг раздражало.

Принимая ванну и одеваясь, она раздумывала о Ларри и боролась с непреодолимым желанием выгнать его вон из дома, и как можно скорей.

– Кофе, мэм?

В дверях стоял Ларри с несчастным выражением лица и не поднимая на нее глаз.

– Спасибо, с удовольствием, – сухо ответила она и прошла мимо него, словно не замечая, как проходят мимо слуги. Открыла входную дверь, заглянула в почтовый ящик. Там оказалось несколько писем, она взяла их и прошла в гостиную, просматривая на ходу. Два письма ей от подруг, остальные Герману.

Она читала письмо, когда Ларри внес поднос с кофе, мармеладом и тостами.

– Еды не надо, – бросила она, не прерывая чтения. – Спасибо. Оставь здесь.

Он нерешительно потоптался в гостиной словно наказанный ребенок, поглядывая на нее, но она не обратила на него никакого внимания, и он вернулся на кухню. За чашкой кофе она дочитала письма, полные последних, самых животрепещущих новостей о том, кто с кем спит, и далее в том же роде, затем переадресовала письма мужа в Нассау и пошла на кухню.

Ларри сидел на стуле, сложив руки на коленях и глядя в пол.

– Сейчас я еду в «Америкэн экспресс» за твоим билетом, – сказала она, – потом в банк за деньгами. У меня еще несколько дел в Лугано. Так что вернусь поздно.

Она вовсе не собиралась проводить с ним целый день. Нет уж, лучше пойти в городе в кино и там скоротать время.

Он поднял глаза:

– О’кей, мэм.

– Как он там сегодня?

– О’кей. – Он потер подбородок.

Ей до смерти надоел этот Арчер, и Ларри тоже. Ее просто тошнило от них.

– Дверь никому не открывай, к телефону не подходи.

– Слушаюсь, мэм.

Она вышла в прихожую, надела манто. Натягивая меховые сапожки, заметила: он снова возник в дверях кухни.

– А вы… не пойдете в полицию, мэм?

Она сердито нахмурилась:

– Да хватит ныть, в самом деле! Завтра утром вылетишь в Нью-Йорк.

– Спасибо, мэм…

– Еды у тебя достаточно. Я, скорее всего, буду обедать в городе. Раньше пол-одиннадцатого не приеду. Надеюсь, скучать не будешь. Телевизор к твоим услугам. – Она открыла дверь. – И смотри без глупостей!.. Как в тот раз.

– Конечно, мэм… – Это убитое выражение лица действовало ей на нервы.

– Смотри, с ним надо быть начеку!

Она спустилась с крыльца. Какой чудесный морозный солнечный день!

Господи, что за облегчение выбраться наконец из дома, подальше от этого несчастного неврастеника, думала она, отпирая гараж. Еще одна ночь – и кошмару конец. Она вывела машину задним ходом, развернулась и двинулась по направлению к главной магистрали.

Найти в Лугано стоянку оказалось непросто, она терпеливо кружила по улицам минут двадцать, пока не увидела, что освобождается место. Опередила «альфа-ромео», водитель которого тоже кружил в поисках. Он неразборчиво крикнул что-то через стекло в ее адрес, наверное выругался, и проехал дальше. Она вышла и уже пешком направилась к зданию, где размещался «Америкэн экспресс». Купила там билет туристского класса до Нью-Йорка на завтра на два часа дня и второй себе, первого класса, на тот же день, но только на рейс в 22:05. У нее не было ни малейшего желания лететь в Нью-Йорк вместе с Ларри. Она отвезет его в миланский аэропорт, удостоверится, что он вылетел, оставит машину на стоянке с инструкцией перегнать ее в Кастаньолу и поставить в гараж на вилле. А время до отлета можно скоротать в отеле «Принсип а савойя», где ее хорошо знали и встретят с распростертыми объятиями.

Она расплатилась за билеты с помощью кредитной карточки «Америкэн экспресс», затем отправилась на площадь Реформы, где находится швейцарский кредитный банк, и заказала там пять тысяч долларов в виде неподписанных чеков. Пока она ждала, когда все оформят, из своего офиса вышел поприветствовать ее управляющий. Рукопожатие, улыбки, расспросы о муже. Приветливый и почтительный тон льстил ее самолюбию. Интересно, цинично отметила она про себя, стал бы он так рассыпаться и танцевать вокруг нее, будь она без денег Рольфа?

Затем Хельга направилась в старый торговый центр поглазеть на витрины. Покупать ничего не хотелось, но зрелище самых разнообразных товаров, выставленных за стеклом, радовало глаз и позволяло приятно провести время.

Потом, уже на машине, она по дороге вдоль озера направилась к отелю «Эдем». Оставив «мерседес» на платной стоянке, зашла прямо в гриль-бар. Для нее тут же нашелся свободный столик, и метрдотель вышел пожать ей руку. Она сообщила ему, что в этом году Герман в Лугано не приедет, и его лицо вытянулось. Она заказала куропатку с рисом и ела с удовольствием, не спеша. Выпив кофе и оплатив счет, вышла из отеля и не торопясь пошла по набережной к кинотеатру «Казино». Там шел «Лев зимой» с Кэтрин Хепбёрн в главной роли. Она обожала эту актрису и в предвкушении удовольствия купила билет. Сидя в тепле и в темном зале, внимательно следила за событиями на экране. Хепбёрн не разочаровала – изумительная, блистательная, великая актриса, думала она, выходя из кинотеатра на холод. И снова направилась к отелю «Эдем», перебирая по дороге в памяти особенно понравившиеся эпизоды фильма.

За все это время она ни разу не вспомнила ни о Ларри, ни об Арчере. Она сидела в уютном баре, просматривая «Геральд трибюн» и потягивая свой любимый напиток – водку с мартини. Прочитав интересующие ее материалы, особенно внимательно – колонку с биржевыми новостями, она выпила еще один коктейль и решила, что пора обедать.

Выйдя из отеля, она села в машину и вновь поехала на площадь Реформы, где на этот раз ей повезло – сразу подвернулось свободное место. Она вышла и направилась к своему любимому ресторану «Бьянки» на Виа Пессина. Здесь ее радостно приветствовал Дино, старший официант, смазливый итальянец с беспечными манерами, который всегда оказывал ей особое внимание. Он проводил ее к столику, расспрашивая о мистере Рольфе, и печально вздохнул, узнав, что в этом году ее муж не приедет.

Она уселась и начала советоваться с Дино, что заказать. Телятина очень удачная, сказал он, но она отрицательно качнула головой. Тогда, возможно, оленина? Она кивнула, и он отправился на кухню распорядиться.

Было еще рано, народу в ресторане было немного, и Дино вернулся посплетничать. Затем появился шеф, тоже перемолвился словечком. В этой дружеской и теплой атмосфере Хельга окончательно расслабилась и успокоилась. Подали тосты и отличное мерло.

Хельга не спеша наслаждалась вкусной изысканной едой и с сожалением отодвинула наконец от себя тарелку. Было без двадцати десять. Она оплатила счет, пожала руку шефу, ласково попрощалась с Дино и направилась к машине. И, только включив мотор, вспомнила о Ларри.

И тут же снова ощутила беспокойство. Не следовало все же, наверное, оставлять его одного так надолго. Ведь он, мягко говоря, неумен и порядочный растяпа, может натворить глупостей. В хорошенькое положение она попадет, если вдруг снова увидит сейчас Арчера, поджидающего в гостиной, и запертого в подвале Ларри. Впрочем, она ведь его предупреждала… И потом, он уже получил урок. Нет, сидеть с ним на вилле эти долгие часы она была просто не в силах. От одного его вида тошнит…

По мере приближения к Кастаньоле она нервничала все больше и больше. А вдруг Арчер снова сбежал? Снимки уже должны быть на почте… Если он освободился и запер Ларри, то наверняка сидит и ждет прихода почтальона. Ведь конверт адресован на его имя. Тут она вспомнила о револьвере, что хранился в спальне. Ей есть что терять. В худшем случае придется выстрелить, прострелить ему, допустим, ногу, если он под угрозой оружия откажется выпустить Ларри из подвала. Да нет, духу у него не хватит сопротивляться ей, если сперва сделать один предупредительный выстрел и пригрозить, что следующим она раздробит ему ногу.

Отпирая дверь, она услышала в прихожей звон старинных часов, они били одиннадцать. Хельга так и замерла на пороге с бешено бьющимся сердцем – балка, удерживающая дверь в подвал, валялась на полу, дверь была распахнута.

Что произошло?

Она бесшумно подкралась к двери в подвал, остановилась, прислушалась. Ни звука. Может, Ларри понес ему еду? Хотя, с другой стороны, час слишком поздний…

Помедлив еще секунду, она окликнула:

– Ларри! Ты где, внизу?

Шорох за спиной заставил ее резко обернуться.

В дверях стоял Арчер с бокалом виски в руке. Синяк на щеке принял безобразный пурпурно-черный оттенок.

– Ларри здесь, Хельга, – сказал он. – Снимай пальто и заходи. Мы тебя ждем. Как провела день, нормально?

Стараясь ничем не выдавать охватившей ее паники, она сняла манто и шляпу. Приостановилась, немного взбила волосы, отметив, как дрожат пальцы.

Арчер повернулся и прошел в гостиную, оставив дверь открытой.

И тут Хельгу охватила волна холодной бешеной злобы, злобы на себя. Презрение, отвращение, брезгливость – вот что помешало ей остаться в одном доме с этим мерзким хлюпиком, этим недоделанным педрилой. Но она не имела права поддаваться этим чувствам, не смела! И вот теперь расплата…

Она вошла в гостиную. Арчер стоял, облокотившись о спинку кресла. Ларри сидел на стуле с высокой прямой спинкой, руки между коленей, голова опущена, лица не видно.

– Садись, Хельга, – сказал Арчер.

Она была рада сесть. Едва держали ноги, а внутри все дрожало от напряжения и страха.

– Я прошу прощения, – сказал Арчер, подошел и, прежде чем она успела опомниться, взял у нее из рук сумочку.

– Да как ты смеешь! – воскликнула она.

– Спустись на землю, Хельга, сойди со своих высот. Ты больше не в том положении, чтобы задирать нос. – Арчер отошел, открыл сумочку, извлек из нее билеты и кожаное портмоне с чеками. Подошел к Ларри и положил на столик рядом с ним билет и чеки. – Держи, малый. Тут твой билет и бабки… А теперь вали отсюда.

Хельга молча наблюдала за этой сценой.

Ларри так и не поднял головы. Сидел сгорбившись на стуле и смотрел в пол.

– Давай, Ларри, пошевеливайся, – мягко, почти ласково настаивал Арчер. – Нечего тебе тут больше делать. Можешь взять у Хельги машину, оставишь на станции в Лугано. Она потом заберет. Уверен, она не возражает. Ты еще вполне успеваешь на миланский поезд.

Ларри медленно поднялся. Взял билет и портмоне и сунул в карман джинсов. Затем взглянул на Арчера.

– Мне не нужна ее машина… Мне ничего от вас не нужно. – Он говорил так глухо и невнятно, что Хельга едва различала слова.

– Ладно, Ларри, твое дело… – заметил Арчер. – Счастливо… приятного пути.

Медленно и тяжело ступая, Ларри направился к двери. Он уже открывал ее, когда Хельга спросила:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Он, казалось, не слышал. Вышел в прихожую. Она видела, как он открыл входную дверь и растворился во тьме. Входная дверь захлопнулась.

Она закрыла глаза.

Настала долгая пауза. Арчер первым нарушил молчание:

– Итак, он ушел. Ты, наверное, недоумеваешь, Хельга? – Он грузно опустился в кресло, достал из кармана портсигар, вынул сигару, откусил кончик. – В таком случае позволь объяснить… Вплоть до сегодняшнего утра я считал тебя умной, проницательной женщиной. Ты меня разочаровала. Для того чтобы иметь дело с людьми, надо быть хоть немного психологом. Мне казалось, ты обладаешь этим качеством. Но видимо, я ошибся. Тебя так ослепила внешность Ларри и его показушная мужественность, что и в голову не могло прийти, что он голубой. Ошибка, причем серьезная. Я разгадал его, правда, тоже не сразу, но достаточно вовремя, чтобы понять: ты обращаешься с ним неправильно. Больше всего на свете гомосексуалисты страшатся и не любят тех, кто открыто выражает им свое презрение. Они готовы мириться с шуточками и смешками, без этого не проживешь, но глубокое презрение – о, это совсем другое дело!.. Пока ты надеялась затащить его в постель, ты всячески его обхаживала, изливала на него нежность и добро, по которым он так изголодался. Все они таковы, эти гомики. Вообще-то говоря, Хельга, Ларри довольно славный парень. Он, конечно, глуп и примитивен, не осознает своей силы и возможностей, но в глубине души чист и по природе добр, в нем нет зла. Ему мешает оболочка, этот чересчур мужественный сверхсексуальный облик. Он был бы гораздо счастливее, имея внешность смазливого мальчика, но он сложен как атлет и пытается подстроиться под свой образ, особенно перед теми, кто не разгадал его сути. А образец для подражания находит в телевизоре, наблюдая за драками крутых парней. Этот грубый голос, жвачка, руки в карманах – вот те нехитрые приемы, с помощью которых он утверждается в образе крутого парня в кожаной куртке и джинсах. Все это не столько смешно, сколь грустно, потому как его порода чует своего за километр. – Арчер на секунду замолк, раскуривая сигару. – И ты провалила партию, сыграла на руку мне и проиграла свою игру именно в тот момент, когда он сказал тебе правду. Сама твоя реакция была в корне неверной. Я понимаю, насколько ты была разочарована, поняв, что с постелью не выгорит, но где, скажи на милость, знание психологии? Нет чтобы напустить на себя личину мягкой и доброй, все понимающей женщины. Ты сглупила, ты показала ему свои истинные чувства: отвращение и презрение. С этого момента ты обращалась с ним, как с каким-нибудь грязным животным… как с прокаженным. И ты глубоко оскорбила его, Хельга, но тебе на это наплевать, настолько ты эгоистична. Он тобой восхищался, уважал и даже по-своему любил тебя, когда, не зная, кто он есть, ты обволакивала и подавляла его своей добротой и благородством. А самую большую глупость ты умудрилась свалять сегодня утром, потому как, если ты хотела сохранить его в союзниках, тебе не следовало так себя вести. Тебе не следовало давать ему понять, что ни минутой дольше ты не желаешь оставаться в его обществе, тебе не следовало открыто показывать свое отвращение, которое словно раскаленным железом жгло его чувствительную кожу. Я стоял у двери и все слышал. Какое презрение звучало в твоем голосе, когда ты советовала ему развлечься с телевизором в твое отсутствие и говорила, что придешь поздно. Это презрение, выраженное столь открыто, подсказало мне, что ты сама, по собственной своей глупости и полному отсутствию знания человеческой психологии, дала мне в руки четыре туза.

Хельга слушала молча. Мысль ее работала холодно и четко. Ларри ушел. Они с Арчером одни на вилле. Завтра утром придут снимки. Она вспомнила о револьвере. Нет, это у нее четыре туза. Имея револьвер, можно отобрать и уничтожить снимки, даже если придется застрелить этого вора, негодяя и шантажиста.

Она подняла на Арчера спокойные, ничего не выражающие глаза.

– Да, я сваляла дурака. – Она пожала плечами. – Что ж, за глупость надо платить.

Он, сощурившись, изучал ее долгую секунду.

– Все же ты потрясающая женщина, Хельга. – В голосе звучало неподдельное восхищение. – И твой опасный, злобный, изобретательный мозг работает на полную катушку в поисках выхода. Однако, уверяю, на этот раз выхода нет. Мы снова вернулись в квадрат «А».

– Разве? – опять она пожала плечами. – Лучше расскажи мне еще про Ларри. Как это тебе удалось его обломать? Я знаю, ты и птичку на дереве способен приворожить своим свистом, однако никогда не предполагала, что ты сможешь обольстить и привлечь на свою сторону педика.

Арчер выпустил в потолок кольцо дыма.

– Хочешь бренди? – Он поднял бокал и встал.

Хельга отметила, что походка у него немного нетвердая. Видно, прилично уже хлебнул. Глаза ее злобно сузились.

– Нет, спасибо.

Он подошел к бару и налил себе.

– Знаешь, я все же считаю себя неплохим психологом. И кажется, не напрасно. Когда ты ушла, я сидел в спортзале. Я слышал, как наверху слонялся по дому Ларри, бродил взад-вперед как неприкаянный. И понял: он страдает. И не знает, что делать и как вести себя дальше. Он ведь на самом деле очень одинок. Около двух он принес мне поесть. Я лежал на кушетке и, когда взглянул на него, понял: вот он, мой шанс. Сделал вид, что совсем слаб и плох, чтобы усыпить его бдительность. Даже постонал немного. Это произвело впечатление – ведь именно он меня избил. Я видел, как ему трудно и скверно. Он принес пару телячьих отбивных, на вид жутко аппетитных. Я сказал, что попробую съесть, сейчас просто нет сил, и благодарил его так, словно он совершил для меня нечто необыкновенное. Ты же знаешь, это я умею. – Арчер усмехнулся. – Было так смешно видеть, как он смутился от всех этих похвал. Я спросил о тебе, и он сказал, что ты умотала на весь день. По лицу было заметно, как он обижен и расстроен. И тогда я сказал: мало радости болтаться вот так по вилле, не поболтает ли он со мной немного, пока я ем. А дальше все было уже просто, Хельга. Я рассказал о тебе, о том, как ты вышла за этого ужасно богатого урода и калеку, вышла ради денег, о том, что ты постоянно изменяешь ему. Рассказал о всех твоих мужчинах. Возможно, и преувеличил немножко, но ничего… Это было необходимо, чтоб привлечь его на свою сторону. Тут он вспомнил, как ты вцепилась ему в молнию на брюках и просто напугала: это как-то не соответствовало образу доброй и нежной белокурой мадонны. Я сказал, что ты абсолютно аморальна, используешь мужчин только для удовлетворения своих плотских прихотей, а потом бросаешь. Сказал, что единственное, чем он привлек тебя, так это телом, и, как только ты поняла, что тут толку нет, тут же возненавидела его. Напомнил, что ты должна привезти ему билет и деньги. Сказал, что тебя следует проучить и что он вполне может это сделать. «Возьми у нее билет и деньги и уходи… оставь ее мне». Идея ему понравилась. Ну вот, а потом мы уже вместе дождались твоего возвращения. Теперь его нет, Хельга, и мы наконец должны поставить точку в этой маленькой драме. Давно пора. Завтра в семь утра я вылетаю в Лозанну.

Хельга резко подняла голову:

– Так рано?

Ведь почтальон, подумала она, раньше десяти не приходит.

– Да. У меня дела. Несколько важных встреч, которые я никак не могу пропустить. Ну ладно, Хельга. Следует признать, ты, в отличие от меня, не очень удачно разыграла свои карты. Придется смириться с поражением, ничего не поделаешь. Скажешь Герману, что это была твоя, а не моя идея скупить никелевые акции, и убедишь его оставить счета за мной.

– Почтальон будет не раньше десяти. Получим снимки, тогда и продолжим обсуждение. Так что придется тебе немного отменить свои встречи.

Он долго смотрел на нее, потом весь затрясся от беззвучного смеха. При виде его покрасневшего лица и подпрыгивающего от хохота живота ее вдруг охватило отчаяние. Она с ужасом почувствовала, что потерпела поражение в этой игре. Иначе бы он так не смеялся.

– Ты что, шутишь? – жутко спросила она.

Он вытер платком выступившие на глазах слезы, отдышался, кашлянул и хлопнул себя по жирной ляжке:

– Ничего ты не поняла, Хельга! Заруби себе на носу раз и навсегда – со мной такие шутки не проходят. – Он откинулся на спинку кресла и усмехнулся – торжествующей самодовольной усмешкой, от которой у нее заныло сердце. – Через несколько минут я еду в Лугано. Переночую в «Эдеме», а завтра в семь вылетаю в Лозанну. И вовсе не собираюсь ждать почтальона, которого с таким нетерпением ожидаешь ты. – Он снова скорчился от смеха, на этот раз уже громкого. Раскатистое «ха! ха! ха!» ударило ее по нервам, как бич.

Она выжидала, чувствуя, как в ней закипает холодная слепая ярость. Руки сжались в кулаки; сузив глаза, она наблюдала за ним. И в ней нарастало желание немедленно ударить… даже убить его.

Наконец смех затих, и он снова вытер глаза.

– Дура ты дура! – Теперь в голосе его звучало презрение. – Да сроду я не посылал никаких снимков в банк! Я блефовал! Все это время они преспокойненько лежали себе в чемодане!

Удар был жестокий. У нее даже дыхание перехватило. Она вспомнила, как не позволяла Ларри бить его, когда он пожаловался на больное сердце. Она вспомнила, как Ларри, рискуя жизнью, мчался в Базель по обледенелой дороге, вспомнила о трех с половиной тысячах франков, которые пришлось заплатить за поддельную подпись, и о долгих мучительных часах ожидания в надежде, что придет почтальон и она будет спасена.

А все это время снимки лежали у него в чемодане на заднем сиденье автомобиля, она видела этот чемодан, она могла взять, но не догадалась!

Зато теперь можно! Он еще не догадывается, что у нее четыре туза. Револьвер!..

Она медленно встала, прижимая платок ко рту.

– Я… меня, кажется, сейчас вырвет… – прошептала она и пошла к двери, сначала медленно, потом все быстрей. Оказавшись в холле, уже бегом бросилась в спальню, подбежала к шкафу, выдвинула ящик, и пальцы ее сомкнулись на холодной металлической рукоятке.

И тут же, в момент прикосновения, ее пронзило бешеное, неукротимое желание немедленно, тотчас же уничтожить, пристрелить его! Не отдаст снимков – и она его убьет! И плевать на последствия! Он заставил ее так страдать, как еще никогда не доводилось, и она не думала, что такое возможно… И еще измывался, смеялся над ней. Не в ногу это будет выстрел… нет! Она убьет его!

Она рывками, часто ловила воздух пересохшим ртом. Сердце бешено колотилось. Нет, так нельзя… Надо успокоиться… В таком состоянии она просто промахнется.

– Хельга! – окликнул Арчер. – Ты как там, в порядке?

Она глубоко, полной грудью вздохнула, потом еще раз. Так, уже немного лучше. Сердце уже не частило. Держа револьвер в опущенной руке, плотно прижатой к боку, чтобы его не было видно, она направилась в гостиную.

Арчер, сидевший в кресле, встретил ее насмешливой улыбкой.

– Ну что, сдаешься? – спросил он. – Вот уж не думал, что мы такие чувствительные.

– Сейчас ты отдашь мне снимки, – сказала она хриплым шепотом, – сейчас же! Или я тебя пристрелю! – И она подняла револьвер.

– Как драматично! – Он встал. – Все, ухожу. Желаю приятно провести время в Нассау. Только смотри, Хельга, поаккуратней там с мальчиками! Не дай бог, Герман застукает. – Он наклонился к пепельнице загасить сигару. – Ты все поняла? Вину за акции – на себя, счет остается при мне.

– Я не шучу! Отдай снимки! Мне плевать, что будет! Отдай или убью!

Он хмыкнул и направился к двери.

– Хоть ты и привлекательная особа, Хельга, но иногда просто утомляешь! – произнес он, открывая дверь.

Она прицелилась в широкую жирную спину и, содрогнувшись, нажала на спусковой крючок. Сухой щелчок, больше ничего.

Он обернулся, удивленно приподнял брови.

– Честное слово, Хельга, ты меня удивляешь! Мало того что ты шлюха… еще и убийца! Все же решилась… Я не был в этом уверен, но все же на всякий пожарный разыскал эту игрушку и разрядил. Теперь видишь, насколько я оказался умней? Прощай. Постарайся обработать Германа и помни: блеф со мной не проходит.

Она так и застыла посередине комнаты, дрожа и не спуская глаз с немого револьвера, зажатого в руке. Услышала, как хлопнула входная дверь, потом подошла к креслу и села. С улицы послышался звук заводимого мотора, затем шум отъехавшего автомобиля.

И тут Хельга разрыдалась. Она всегда считала себя умней Арчера. Всегда слегка презирала его за недостаток способностей и образования. А теперь этот сукин сын обошел ее! Обставил по всем статьям и будет сидеть на шее, пока не умрет Герман!

Она колотила по спинке кресла кулаками и в голос рыдала от ярости и бессилия. Дрянь паршивая, подонок! А еще предстоит разговор с Германом… Малоприятно признаваться, что не сумела правильно распорядиться его деньгами, умудрилась потерять два миллиона!..

– Мэм?

Она замерла, подняла голову.

В дверях стоял Ларри.

При виде его она просто лишилась дара речи. Лишь молча смотрела распухшими от слез глазами, пытаясь подавить рыдания.

– Все в порядке, мэм, – сказал он и, подойдя, уронил ей на колени конверт. – Не надо плакать.

Трясущимися руками она вскрыла конверт и вынула два глянцевых снимка: на одном она протягивает деньги Фридлендеру, на другом – обнаженная лежит на постели рядом с Ларри. В конверте были и негативы.

– Вы лучше сожгли бы их прямо сейчас, мэм, – сказал Ларри.

– Как тебе это удалось?

– Я понял, что он что-то замышляет. Знал, как вам нужны эти снимки. Поэтому я только притворился, что ухожу, а сам вернулся и подслушал, как он сказал, что они в чемодане. Пошел в гараж и взял.

Она достала зажигалку, щелкнула и поднесла снимки к язычку пламени. Бросила пепел в пепельницу, потом то же самое сделала с негативами.

– Мне стыдно, – устало сказала она, поднимая на него глаза. – Мне правда страшно стыдно, Ларри, за то, как я себя вела…

– Ладно, мэм, все о’кей. – Он положил на стол билет и портмоне с чеками. – Вы тоже сделали мне много добра. Стало быть, квиты. Я возвращаюсь в Гамбург. Всего доброго, мэм.

Она вскочила, схватила его за рукав:

– Не валяй дурака, Ларри! Сейчас же возьми деньги и возвращайся в Нью-Йорк! Обязательно! Ты должен начать новую жизнь! Я сама отвезу тебя в Милан! Дам еще денег! Ты сам не понимаешь, что для меня сделал! Я никогда не забуду этого!

Он вырвался от нее, отшатнулся, словно дотронулся до чего-то нечистого.

– Нет, спасибо, мэм. Я больше не хочу от вас ничего… – Он поднял глаза, и она вздрогнула, такая в них читалась укоризна. – Вы и Арчер, вы оба для меня все равно что грязь. Мне неприятно говорить это вам, но тем не менее это правда… Прежде я не знал, что на свете существуют такие люди. Лучше уж вернусь в армию, отсижу положенное, потом через год вернусь… Я сделал это только в благодарность за то, что вы для меня сделали, но мне неохота больше вас видеть.

– Ты хочешь сказать, что возвращаешься к Рону?

– Даже Рон лучше, чем вы. Да, возвращаюсь к нему. Он не подлый.

Хельга беспомощно пожала плечами:

– Что ж, хорошо. Надеюсь, ты будешь с ним счастлив, Ларри. И еще раз спасибо.

Он подошел к двери, остановился, обернулся, затеребил козырек кепи.

– Прощайте, мэм. Надеюсь, вы тоже будете счастливы.

Но мысли ее были уже далеко. Она думала об Арчере. Вот теперь можно бросить его на растерзание волкам. А потом Нассау, солнце, песок, море… Как приятно будет греться на солнышке и думать, что Арчер в тюрьме, в тесной и темной камере, где ему придется провести минимум пять лет.

Она слышала, как захлопнулась входная дверь. После паузы встала, вышла в прихожую и повернула ключ в замке.