– Как странно, до твоего приезда никаких злоумышленников у нас не было, – сказала Калли, осторожно откусив краешек тоста и запив его крошечным глотком чая.

– Хм… а может, все подхлестнул мой приезд, – возразил он.

– Зачем ты, собственно, приехал, Гидеон? – спросила Калли, которой надоело ходить вокруг да около. В конце концов, вряд ли он приехал по какому-то пустяковому делу. Ей не терпелось поскорее вернуться к прежней жизни. Сложившееся положение куда опаснее для ее спокойствия. Поэтому ей хотелось только одного: чтобы он уехал. Или нет? – Если ты встретил другую и хочешь на ней жениться, боюсь, я тебя разочарую. Я не стану доставлять тебе удовольствие и заводить любовника только для того, чтобы ты получил возможность подать на меня в суд за измену и развестись со мной.

– Ну, если я для чего и приехал сюда, то не для этого, – фыркнул он, как будто сама мысль о чем-то подобном казалась ему глупой и даже немного оскорбительной.

– Зачем же ты приехал? Здесь нет ничего такого, что представляло бы интерес для таких, как ты.

– Нет, есть. Ты!

– Ничего подобного. Я не хочу, чтобы меня использовали, потому что тебе вдруг понадобилась жена, а другой, кроме меня, у тебя нет.

– Калли, у нас с тобой так никогда не было, о чем тебе прекрасно известно.

– В самом деле? – презрительно переспросила она. – Выходит, наша глупая история любви все-таки не была заговором с целью соединить отдельные части наших семей? Должно быть, мне померещились все обвинения, которыми ты осыпал меня после того, как мы вернулись в Рейну после поездки на шотландскую границу! Мисс Каллиопа Соммерс мечтала, чтобы молодой красавец увез ее в Гретна-Грин, где они поженятся по любви. Его отец запретил ему жениться, зато два ее деда сговорились и помогли влюбленным бежать – о да, теперь все очевидно. Гидеон, наверное, ты с самого начала был прав. Наверное, твоя наивная семнадцатилетняя невеста заранее спланировала каждый шаг пути, а то, что твой взбешенный отец гнался за нами, только подхлестывало тебя. Нет лучше способа в один прекрасный день превратиться в леди Лорейн и занять место, которого я была лишена из-за того, что рождена вне брака! Разве не так ты говорил мне, стремясь перевалить вину на меня? Очень жаль, что я не знала, кто я такая на самом деле, пока ты мне не сказал… тебе так не кажется? Или, может быть, ты по-прежнему убежден, что я лгала насчет своего неведения, а за тебя вышла только потому, что сын лорда Лорейна умер, не оставив законного наследника, и он хотел, чтобы его правнукам досталось все, на что я не имела бы права без тебя?

– Нет, хотя не сомневаюсь, что лорд Лорейн и другой твой дед сговорились поженить нас. Они хотели исправить две ошибки за один раз. По-прежнему не верится, что они додумались до такого, – с горькой улыбкой ответил он. – Наверное, не нужно тебе напоминать, что я – сын бастарда Виржила Уинтерли и не имею на Рейну никаких прав. Странно, что твои дедушки не понимали, какую невыгодную партию они предлагают тебе.

– А я, значит, была хорошей партией? Побочный отпрыск шестнадцатилетней школьницы и коварного молодого повесы, который отказался на ней жениться? Ах, Гидеон, не старайся приукрасить прошлое!

– Калли, ты не в ответе за своих родителей. Ты замечательный человек сама по себе… и девять лет назад я был так же польщен тем, что ты согласилась выйти за меня, как и сейчас, – сказал он с таким видом, словно нисколько не жалел об их поспешном браке… но как он мог о нем не жалеть?

– Спасибо, но, если это правда, ты тоже должен перестать винить себя в грехах твоего отца и деда. – Калли криво улыбнулась: теперь Гидеон выставляет ее каким-то идеалом… что она вовсе не находила лестным. – Мне говорили, что твой родной дед по характеру совсем не походил на своего сына, пусть даже твой отец и был похож на него внешне. Наверное, ты пошел в деда. Я порицала твои вспыльчивость и опрометчивость, но никогда не боялась тебя. Даже когда ты бывал навеселе, я знала, что ты ни за что не обидишь ни меня, ни нашего ребенка.

Она увидела, как он дернулся при упоминании ребенка, которого они потеряли, и пожалела, что вовремя не прикусила язык. Не стоило бередить старую рану. Калли вспомнила, как бушевал Эсмонд Лорейн. Он кричал, что скорее убьет Гидеона, чем позволит им пожениться. Как вышло, что у такого хорошего человека отец – злобный пьяница, любитель распускать руки? Подозревал ли Эсмонд, кто она такая на самом деле? Возможно… в таком случае ему противна была сама мысль о том, что его будущий внук может по праву унаследовать Рейну. Такой ожесточенный человек способен был на все что угодно, лишь бы помешать их с Гидеоном браку. В то время ее так же, как и Гидеона, озадачивало ожесточенное сопротивление Эсмонда. Правда, тогда она думала, что все объясняется эгоистической ревностью. Она и в семнадцать лет понимала, что вовсе не считается блестящей партией для внука баронета и правнука пэра Англии… конечно, Гидеон был «немного не таким». Она вспомнила, какой любовью светились глаза леди Виржинии, когда та говорила о покойном муже. Дама с таким сильным характером ни за что не полюбила бы мужчину, который хоть отдаленно напоминал Эсмонда Лорейна. Видимо, Гидеон пошел в деда не только внешне…

– Я готов был скорее отрубить себе руку, чем причинить боль тебе… и все же мне это удалось, верно? – не сразу ответил Гидеон. Калли отвела глаза в сторону и посмотрела в окно. Он вздохнул, как будто вся тяжесть мира лежала на его плечах. – Калли, рано или поздно нам придется об этом поговорить. Если нам с тобой суждено снова стать отцом и матерью, мы сможем сделать это только вместе, в честном браке… если, конечно, ты не предпочитаешь зарезать меня и предстать перед судом.

– Не шути об убийстве, – сухо парировала Калли, до глубины души потрясенная подобным предположением.

– Все лучше, женушка, чем сидеть и выть на луну из-за того, чего ты собираешься нас лишить.

– Ты рассуждаешь нелепо, и при чем здесь твои россказни о потере и предательстве? Рассказывай, зачем ты сейчас приехал!

Он вздохнул и налил себе кофе, чтобы запить завтрак, хотя ел так же машинально, как и она, не чувствуя вкуса.

– Признаю, когда твой дед по материнской линии рассказал мне правду о твоем происхождении, я усмотрел в их с лордом Лорейном сговоре лишь заботу о твоем будущем и возможность восстановить линию наследия. Мне и в голову не приходило, что ты не знала, кто на самом деле твой отец, пока я не рассказал тебе об этом. Ничего удивительного, что ты не защищалась в ответ на мои дикие обвинения – должно быть, мои слова потрясли тебя до глубины души… а уж мои комментарии тебя просто ошеломили. Тогда я предпочитал не думать; мне вдруг показалось, что меня использовали как племенного жеребца, который должен покрыть кобылу… и вот я, твой гордый муж и возлюбленный, в бешенстве примчался домой и обвинил тебя в страшных преступлениях. И позже, остыв, я усугубил дело, не отказавшись от своих обвинений, хотя и понимал, что не имею права ни в чем тебя обвинять. Ты ведь не знала, что они задумали! Я никогда не ставил себя на твое место. Что ты должна была почувствовать, узнав, кто твой настоящий отец, от молодого взбешенного идиота? Именно тогда наш брак дал трещину. Трещина разошлась и погубила все, что у нас было… Нет, я сам все погубил просто потому, что гордыня и высокомерие помешали мне признать свою неправоту, – мрачно закончил он.

– Тогда ты был очень молод.

Калли удивилась, услышав собственный голос. Неужели она его оправдывает? В то время его поступок казался ей непростительным, однако теперь она прекрасно его понимала. В самом деле, в восемнадцать лет Гидеон был совсем мальчишкой. Как он, должно быть, мучился, не зная, не вышла ли его жена за него только для того, чтобы дать Рейне законного наследника, в котором поместье так нуждалось. Три законных сына сэра Уэндовера Лорейна к тому времени уже умерли от лихорадки или погибли на войне, а единственный сын тогдашнего лорда Лорейна, ее отец, скончался так давно, что она его и не помнила. Почему же сэр Уэндовер по-прежнему отказывался признать, что младший сын на самом деле не от него, а от другого? Гордыня… Гордыня не давала ожесточившемуся старику публично признать правду.

Гидеон унаследовал огромное состояние и большой старый дом, который не был ему нужен; он считал, что получил наследство незаслуженно. А Калли оказалась последней представительницей рода Лорейн… и тоже «не совсем настоящей».

– Ты была еще моложе, – возразил он, – и уже носила под сердцем нашего ребенка. То, что я сделал, непростительно! Я не имел права набрасываться на тебя, пусть даже в истории, в которой я себя убедил для самооправдания, имелась доля истины. Видишь ли, больше всего я боялся, что ты не любила меня на самом деле.

– Почему? – Она улыбнулась, вспоминая красивого мечтательного юношу, каким он был в восемнадцать лет. Правда, он обладал твердым характером, что стало ясно лишь впоследствии.

– Потому что я недостоин любви. Всю жизнь отец поносил меня, как причину того, что он вынужден был жениться на моей матери. Он то называл ее самодовольной ханжой, то шлюхой, потому что она позволила ему себя соблазнить. Одному небу известно, каким он умел быть очаровательным, если что-то хотел, а у нее была репутация слишком правильной особы… она была наивной и обеспеченной молодой женщиной, которая поверила ему, когда он сказал, что любит ее. Она гораздо реже него вспоминала, что ее обманом заставили выйти замуж, жить в вынужденном браке, потому что должен был родиться я… Сомневаюсь, что даже сегодня она могла бы, не кривя душой, сказать, что любит меня. После того как дед снова забрал ее под свое крыло, мы с ней видимся всего один или два раза в год, но пока нам с ней так и не удалось полюбить друг друга.

Воспоминания о его мрачном, унылом детстве, лишенном любви, разрывали ей сердце. Да как они посмели обвинять друг друга, когда он был страдающей стороной? Эсмонд Лорейн, соблазнивший дочь епископа, на которой другие не пожелали жениться, поступил отвратительно. С другой стороны, дочь епископа уступила добровольно, а согласия Гидеона вообще никто не спрашивал. Он не поверит ей, если сейчас она начнет его защищать, потому что и она отвергла его любовь. Несмотря на все веские доводы, которые, как ей тогда казалось, у нее имелись, трудно представить, сколько вреда она причинила, выбрав путь наименьшего сопротивления! Да, гораздо проще вытеснить отчаяние и боль из своей жизни и продолжать жить без него, чем попробовать наладить отношения. Но теперь ничто уже не поможет, ничто не убедит его в том, что он вполне достоин любви и уважения… И ведь он в самом деле предал ее в то время, когда ей было труднее всего.

– Гидеон, в твоем изображении я получаюсь такой кроткой и мягкой… как будто я сидела и тихо плакала все время, что ты обвинял меня в том, что я женила тебя на себе колдовскими уловками, – укоризненно произнесла она.

– Да уж, ты не молчала… извергалась, как небольшой вулкан, верно? – Он кивнул, вспоминая их яростные перебранки и то, как они потом мирились.

– И еще извергнусь, если ты не будешь осторожнее. – Калли вызывающе подняла подбородок. Хотя с тех пор, как они расстались, она ведет монашеское существование, пусть не думает, что она тряпка, о которую можно вытирать ноги!

– Вот и хорошо, потому что другую тебя я бы не потерпел. – У него на лице появилась мальчишеская улыбка, от которой у нее внутри что-то дрогнуло.

– Значит, нет никакой нужды меняться, – сказала она.

Неужели она в глубине души уже согласна на то, что может (если он хорошенько попросит) согласиться начать все сначала?! Нет, она не хочет быть удобной женой, наряженной и надушенной, готовой угождать своему господину и повелителю в брачной постели и производить на свет законных наследников! Если они в самом деле снова будут жить вместе, они должны быть равноправными партнерами. Однако он выглядел таким самодостаточным, словно уже ни в ком не нуждался, и меньше всего в жене, которая хочет требовать место в каждой сфере его жизни, куда ей удастся проникнуть.

– Что случится с Рейной, если мы по-прежнему будем жить врозь? – отрывисто спросила она. Ей стало горько при мысли о том, что придется жить с ним ради огромного наследства; даже холодный чай не смыл горечь во рту. – По-моему, тебя признают наследником и без меня.

– Возможно, я наследник по закону, но настоящая наследница – ты.

– Но ты любишь Рейну, и никто, кроме тебя, не сумеет содержать поместье так, как ты.

– Ты могла бы, если бы захотела.

– В суде меня просто высмеют. Я твоя жена, поэтому все, что мое, – твое.

– А что, если принц-регент решит оспорить мои права на основании старых сплетен и недостаточного фамильного сходства? Ты ведь понимаешь, почему наши предки так хотели нас поженить? По крайней мере, когда мы сбежали, мы просто хотели поскорее обвенчаться и ничего другого в виду не имели.

– Надо было быть умнее, – с грустью ответила она.

Ее муж смотрел в окно на очередное безоблачное утро с таким видом, словно его, несмотря на жару, била дрожь.

– Да, действительно, – произнес он наконец сдавленно.

– Не сомневаюсь, дедушка Соммерс хотел, чтобы мы были счастливы. – Она словно перебрасывала узкий мостик от тогдашних юных влюбленных к нынешнему времени.

– Калли, мне очень хочется, чтобы ты поверила: того же хочет и лорд Лорейн. Не его вина, что после смерти нашего ребенка мы с тобой искали повода ненавидеть друг друга. Мне бы хотелось, чтобы ты нашла в себе силы простить меня за это… пусть даже все, что я сделал или, наоборот, не сделал, непростительно.

Лицо у него сделалось такое, как будто воспоминание о ссорах и ужасном молчании, обо всем, что разрушало их брак, с тех самых пор не давало ему покоя. Она помнила и долгие страстные ночи после бурных ссор и выяснения отношений. Нет, такое влечение друг к другу невозможно объяснить одной лишь похотью. Потом она вспомнила о ребенке, и ее передернуло. После смерти крошечной девочки все утратило смысл. Внутри образовалась огромная пустота. Она помнила и ужасную поездку из Лондона в Королевскую Рейну, где они тайно похоронили ребенка в могиле дедушки Соммерса. Тогда у нее просто не осталось никаких чувств ни для Гидеона, ни для кого-то другого. Жить им было негде. Даже узнав, что мать пригласила их с Гидеоном и свою сестру, Серафину Уиллоуби, погостить у нее, пока они не решат, как быть дальше, Калли осталась равнодушной. Впервые родная мать впустила в свою жизнь внебрачного ребенка. С таким же успехом они могли жить на Луне – для Калли не было никакой разницы. Ее уход от мира был способом исцелить разбитое сердце. Теперь-то она понимала: в то время и Гидеон нуждался в утешении; он был очень молод и лишился всего. Конечно, его состояние не оправдывает того, что он сделал, но и она не так безгрешна, как ей хотелось верить в то время.

– Сначала мне придется простить себя саму, – со вздохом произнесла Калли, рассеянно гоняя по тарелке ломтик холодного бекона, лишь бы не встречаться с его пытливым взглядом.

– Ты должна простить себя, Калли! Пока ты этого не сделаешь, ни для кого из нас невозможна даже крошечная доля счастья.

– Прежде чем можно будет говорить о «нас с тобой», придется о многом подумать, не только о мелких ссорах и горе! – с вызовом ответила она.

– Да, в том-то и дело. Ты не желаешь забыть тот ужасный день, когда…

– Да. – Она еле заметно кивнула. – Для того, что ты сделал в тот день, нет оправдания.

– И все-таки даже в суде человека считают невиновным до тех пор, пока не докажут его вину. Ты не стала меня слушать и сразу вынесла приговор… помнишь?

– Наверное, поэтому ты и стал юристом. Я предпочитаю верить собственным глазам, – с горечью произнесла она.

– Ты по-прежнему думаешь, что я тебе изменил, да? Что бы я ни говорил, ты была глуха к моим доводам, потому что заранее вынесла приговор. Хороший предлог для того, чтобы окончательно прогнать меня из своей жизни. И конечно, все эти годы ты старалась забыть о моем существовании.

– Как я могла? У нас был ребенок. – Горе от потери дочери было до сих пор свежим, несмотря на то что прошло много лет, и ее отсутствие казалось еще более диким теперь, когда они находились в одной комнате, а ее рядом не было.

– Да, – мрачно ответил он. – У нас был ребенок.

– Ах вот вы где! – воскликнула тетя Серафина, как будто искала их повсюду и наконец случайно заглянула в столовую.

Любой другой понял бы, что явился не вовремя, и оставил бы их в покое. Калли мысленно упрекнула себя за то, что осуждает тетку, и заставила себя улыбнуться.

– А я уже решила, что вы встали рано и давно уехали, – вкрадчиво продолжала тетя Серафина. Разумеется, она видела, что дверь в столовую плотно закрыта. К чему притворяться?

– Я не выспался, – сказал Гидеон, снова становясь непроницаемым.

– Сэр Гидеон, бедная Китти очень расстроена: среди ночи она приняла вас за грабителя, – как ни в чем не бывало продолжала тетка. – Теперь мы не можем спокойно спать в своих постелях! Я в самом деле не понимаю, куда катится мир. – Она покачала головой, наливая себе кофе и наполняя тарелку. Тетка выглядела измученной заботами, как будто тоже глаз не сомкнула. Раз ей тоже не спалось, почему она не признается, что ночью слышала шум?

– Тот, кто это был, знает, что в доме мужчина, а теперь убедился, что здесь имеется и бдительная горничная, так что вряд ли он вернется, – ответил Гидеон, как будто и не делился с Калли своими соображениями о том, что нарушитель спокойствия пришел не извне, а изнутри.

– Что ж, признаю, Каллиопа, мне стоило прислушаться к тебе и нанять еще одного работника, когда оказалось, что последний чаще пьян, чем трезв, – сказала тетя Серафина.

Почему Калли казалось, что каждое теткино слово фальшиво?

– Можно завести собаку, – предложила Калли, равнодушно улыбнувшись. Подобные разговоры они вели много раз, а собак тетка не выносила.

– По-моему, от второго работника хлопот будет меньше. – Вежливое хихиканье тети Серафины начало раздражать даже ее племянницу.

– В Рейне множество собак. У лорда Лорейна свора разных пород, которая следует за ним повсюду, – обратился к жене Гидеон, как будто собаки были пряником, способным приманить туда Калл и. Как будто недостаточно только его желания дать ей не просто крышу над головой, а дом.

Зачем же она дала ему почувствовать, что он должен ее соблазнить? Но неужели он не понимает, что она не может поехать с ним туда, не обдумав все хорошенько? Решить, в самом ли деле она много для него значит даже без той горячей любви, какая соединила их десять лет назад… Получится ли у них сейчас то, чему в прежние времена не помогла даже сильная взаимная страсть? При одном воспоминании о том, как они любили друг друга, сердце у нее забилось чаще. А ведь она все утро выдумывала разные предлоги, чтобы не видеться с ним и спокойно решить, чего ей хочется в самом деле.

– Собаки любят лорда Лорейна; как они радуются ему каждое утро! – с доброй улыбкой продолжал Гидеон, вспоминая человека, которого он официально не мог назвать двоюродным дедом.

Тем не менее Калли никогда не сомневалась во взаимной любви двух людей, которые имели все основания не любить друг друга и не доверять друг другу. Она поерзала в кресле – ее кольнуло чувство вины. Она ведь отрезала себя не только от мужа, но и от деда… Ее категоричность вдруг показалась ей мелочной и жалкой.

– Рада слышать, что эти создания хотя бы не спят в комнате его светлости, – вступила тетка.

– Только по две или три за раз, – ответил Гидеон, словно ему нравилось дразнить тетку, не желавшую осуждать привычки пэра Англии. – Зато сомневаюсь, что кто-то способен проникнуть в дом без того, чтобы псы не подняли страшный шум.

– Да, но я не вынесу столько грязи ради того, чтобы время от времени спугнуть вора. – Тетка пожала плечами. – Лучше найму еще одного работника; по-моему, после этого никакие взломщики к нам не сунутся.

– Я предпочла бы держать в доме собаку, – уныло возразила Калли.

– Его светлость с радостью подберет тебе какую-нибудь, – заверил Гидеон.

– Ну вот, видишь, дорогая? Твой муж нашел прекрасный способ заманить свою жену назад в Рейну и сделать ее счастливой, – с напускной бодростью произнесла тетка, как будто Гидеон предлагал Калли детскую взятку, чтобы возобновить их брак, а ей, возможно, не хватало ума разглядеть его замысел.

– Простите, тетя, но нам с Гидеоном предстоит поговорить о многом, не только о домашних любимцах или их отсутствии. – Калли встала, не дожидаясь, пока тетка возразит.

– Каллиопа, ты неверно истолковываешь мою озабоченность. Я прекрасно знаю, что ты уже взрослая женщина, а не глупая девчонка, которую можно купить взятками и обещаниями, – произнесла тетка с таким достоинством, что Калли поняла: она обиделась.

– Тогда зачем делать такие унизительные замечания, тетя?

– Затем, что он всегда настраивает нас друг против друга, а теперь снова взялся за старое. – Тетя Серафина обвиняюще указала на Гидеона. – Мой долг указать, что ты всегда была дурочкой, а этот человек тобой пользовался… ты и сейчас не учишься на своих ошибках.

– У меня было много возможностей подумать. Я доказала, что у меня имеются и способности, и характер. Будь я пустоголовой идиоткой, какой вы пытаетесь меня представить, вряд ли вы доверили бы мне преподавание. Вы начинаете обвинять меня, стоит мне усомниться в вашей мудрости, тетя.

Тетя Серафина долго молчала – ее молчание, как показалось Калли, длилось целую вечность. Наконец она тяжело вздохнула и кивнула, как будто подтверждая, что Калли действительно стала другой, что она больше не девушка с разбитым сердцем, какой была девять лет назад.

– Что ж, дорогая, полагаю, здравого смысла тебе хватит. Ты ведь не забудешь, что произошло в прошлый раз? – Она посмотрела на Калли как будто с неподдельной тревогой за ее благополучие, и Калли снова обругала себя. Как может она проявлять такую неблагодарность? Она заверила тетку: нет, она не забудет.

В голову предательски закралась мысль: если тетя Серафина в самом деле поступила нечестно, так долго утаивая от нее письма Гидеона, она наверняка понимает: мешая им с Гидеоном проводить время наедине, она навлекает на себя еще больше подозрений. Нет, это несправедливо и недобро по отношению к ней. Калли в самом деле не думала, что тетка так долго скрывала свою сущность, пока они с ней жили под одной крышей.

– Не знаю, зачем мне куда-то уезжать. Я должна готовиться к новому учебному году, – нерешительно проговорила Калли десять минут спустя. – Кстати, Гидеон, почему ты отказался от предложенной теткой двуколки? Мы могли бы путешествовать в ней, пока не станет слишком жарко. Неужели ты стыдишься показываться со мной в обществе, потому что не одобряешь мой скромный наряд?

Гидеон видел, что ее снова одолели сомнения. Как могла она не понимать, что таких красивых созданий, как она, он не встречал?

– Прошу, дорогая, не говори за меня, – поддразнил он. Наградой ему послужила ее нерешительная улыбка. Про себя он решил: он позаботится о том, чтобы она всегда выглядела идеально.

– Тогда почему ты не хочешь отходить от дома? – с подозрением спросила она.

Может, она подозревала его во лжи из-за того, что он не одобрил ее простое платье и старомодную шляпку? По правде говоря, ему давно хотелось сорвать это уродство с ее головы, чтобы блестящие черные кудри снова обрамляли ее очаровательное личико. Но с Калли ему приходилось тщательно обдумывать каждый шаг и каждое слово. Он словно ступал по горячим углям, стараясь не разрушить надежду, которая только начала зарождаться в его голове. За много лет она и так вынесла много обид и унижений от своей коварной тетки. Поэтому он и дальше будет действовать осторожно, обходя неожиданные препятствия, пока не удастся убедить ее в том, что она – его законная супруга, его любимая и самая красивая женщина на свете, что бы она ни надела. Конечно, вообще без всего она будет выглядеть еще превосходнее и желаннее, если они когда-нибудь сблизятся настолько, что снова станут мужем и женой… но об этом сейчас лучше не думать.

Они вышли из дома и не спеша направились в сад. Должно быть, Калли заметила, как пристально он следит за домом, и у нее снова зародились подозрения. Почему он не хочет отходить далеко от дома? Он должен доказать, что правильно подозревал ее тетку в нечестности. Не зря Серафина девять лет держала ее рядом, а его, наоборот, старалась отогнать как можно дальше.

– Вчера тебе было нехорошо, и сегодня тебе нужно отдохнуть. Кроме того, мне любопытно понять, в каком доме и с какими людьми ты жила все эти годы.

– Здесь нет ничего интересного. Мы простые люди и ведем тихую жизнь.

– Сомневаюсь, что существует такое понятие, как «простые люди», которые ведут тихую жизнь, как ты выразилась.

Гидеон прищурился, дожидаясь знака, который должна была подать судомойка: он означал бы, что «Хозяйка» и «Кошка», как она называла миссис Бартл и Китти, поднялись на чердак.

Краем глаза он заметил, как покраснела его жена. Он как будто угадал ее самую страшную тайну – и он почти забыл следить за тем, как в окне трижды взмахнут тряпкой.

– Калли, какие постыдные тайны ты хранишь? Помимо меня, конечно, а про меня, по-моему, уже все знают.

– Я простая школьная учительница, у меня нет времени для тайн, – ответила она, по-прежнему не глядя ему в глаза.

Гидеона вдруг сковал ужасный, сжимающий сердце страх: возможно, у нее все-таки есть тайный поклонник или даже любовник!

– Женушка, признайся, мне придется убить какого-нибудь охваченного страстью сельского обожателя? – холодно осведомился он.

– Что подходит одному, милый Гидеон… – ответила она, и ее голос мило затих.

– Не играй с огнем, – сурово предупредил он.

– Вчера я уже сказала, что у меня нет любовника.

– Да, сказала. Из-за какой же страшной тайны, женушка, у тебя такой виноватый вид?

– Вовсе не виноватый, – уклончиво ответила она, гадая, можно ли доверять ему настолько, чтобы признаться, в чем дело, и не обидит ли это его – разумеется, нет! Нет, ему вовсе не нужно было знать самые потаенные тайны, скрытые в глубинах ее души.

– Тогда что с тобой?

– Мне стыдно из-за моей неверности, – призналась она наконец.

– Ты мне изменила? – Он не ожидал, что она встретит его с распростертыми объятиями, поэтому он не имеет права жаловаться, что она не считает его достойным верности.

– Тебя здесь не было, и я не могла быть тебе неверной, – объяснила она, как будто ее слова проливали свет на все.

– Да, не было. Значит, именно эту страшную тайну ты так долго скрывала? – проворчал он, гадая, не ошибался ли он все же относительно ее тетки. Может быть, миссис Бартл вовсе не прячет где-то связку его писем и писем Калли. Может быть, она получила его письма и нашла их настолько отвратительными и постыдными, что легче было притвориться, будто никаких писем нет вовсе.

– Я пишу книги, – призналась Калли с таким видом, будто совершила грех, равный отравлению послов или укрывательству преступников.

– Правда? – удивился он, немедленно испытав гордость за нее. – Может быть, я уже слышал о тебе?

– Пока нет, я веду переписку с одним джентльменом, который говорит, что мой труд почти готов к публикации. Сейчас, правда, мне мешают тетка и муж.

– Значит, вот куда ты направлялась вчера?

– Да, я переписываюсь под вымышленным именем, поскольку тетя Серафина не одобряет женщин-романисток. Я мечтаю жить самостоятельно и преподавать только день или два в неделю. Подозреваю, что тете Серафине очень не понравится, если моя мечта сбудется. Поэтому я забираю его письма на почте и отправляю свои без ее ведома.

– А ты темная лошадка, моя Калли, – заметил Гидеон, вздохнув с облегчением.

По крайней мере, у этих писем больше шансов дойти до адресата, чем у тех, которые она доверяла тетке.

Конечно, он с самого начала знал, где она поселилась, да Калли и не особенно таилась. Только назвалась девичьей фамилией. Он должен был посылать ей письма с курьером и настоять, чтобы тот передавал их только в ее собственные руки, но и его, как всех остальных, обманула напускная честность миссис Бартл. После того как Калли написала, что ненавидит его и больше всего хочет никогда не видеться с ним, он упал духом, и его письма превратились в отчаянные мольбы, чтобы она его выслушала. Он заверял ее в своей невиновности, но она ему не верила… А может быть, Калли вовсе и не писала то письмо? Он вдруг подумал: преподобный Соммерс гораздо лучше воспитал внучку, чем дочерей. Не потому ли он учил Калли так, словно она была мальчиком, а не девочкой? Может быть, этот добрый и умный человек понял, какие ошибки совершил в воспитании дочерей, и постарался передать Калли свои нравственные принципы, не поручая воспитание гувернантке, которая могла лишь научить ее тому, что пристало настоящей леди. Подобные уроки не имеют никакой практической ценности и почти не представляют интереса для девушки с таким пытливым умом.

– Ты в самом деле не возражаешь? – спросила она, как будто ожидала сомнения или вспышки гнева с его стороны.

– Нет, с какой стати мне возражать? А после того, как ты сообщила, что я не имею права обижаться на все, что бы ты ни делала, я вообще удивляюсь, что мои чувства хоть что-то для тебя значат.

– Конечно, значат! Мы с тобой оба прекрасно понимаем: если бы я призналась в том, что у меня есть тайный воздыхатель, ты разорвал бы его пополам, а меня запер в самой высокой башне твоего замка, – улыбнулась она, позволив его сердцу немного оттаять.

Гидеон с трудом удерживался от желания зацеловать жену до бесчувствия. Лучше всего не торопить события. Нельзя бегать, пока не научишься ходить. Ему не хотелось, чтобы его страсть поломала хрупкую связь, которая, кажется, налаживается между ними кирпичик за кирпичиком. Интересно, удастся ли ему убедить ее в том, что он очень рад, что его жена пишет романы? Лишь бы она писала их живя с ним, а не одна и не с теткой.

– Гидеон, почему это Бидди машет тряпкой из окна? Вид у нее очень странный.

– Машет тряпкой? – воскликнул он и обернулся, заметив сигнал, о котором они с Бидди договорились заранее. – Дьявол, даже раньше, чем я ожидал! Извини, мне надо спешить, иначе я опоздаю, – рассеянно проговорил он и бросился бежать, надеясь, что она поймет: он с куда большей охотой остался бы и поговорил с ней, но нельзя терять ни минуты.