Вот, наконец, и упрек, которого она так ждала! У него была жена, которая много лет отказывалась исполнять свой супружеский долг, пока он рисковал ради других здоровьем и даже жизнью.

Тем не менее он шел на риск из чувства долга, потому что она не поверила его заверениям в том, что он невиновен. Как еще он должен был поступить? Только помогать другим невиновным по-своему; однако его подвиги не нашли отклика в ее душе…

– А если нет? – спросила она, потому что не смогла удержаться – а может быть, и она тоже не так сильно изменилась, как хотелось надеяться. Как ужасно, если оба до конца жизни будут не уверены в себе из-за обстоятельств их рождения!

– Тогда нам придется научиться жить вместе где-нибудь еще, потому что мне невыносимо быть женатым на тебе и в то же время – будто бы холостым.

– А как же любовь?

– Любовь? Я только что признался тебе в своих чувствах! И даже если ты не сможешь полюбить меня в ответ, я соглашусь на союз добрых друзей, Калли, если это все, что ты способна мне предложить. Как видишь, я уже не такой гордый. Но я твой муж и намерен исполнить брачные обеты, которые соединили нас нерушимыми узами до самой смерти.

– Я… – Калли замолчала, готовясь признаться ему в своих чувствах, но тут дверь открылась, и в комнату вошел ее дед.

– Ах вот ты где, мой мальчик! А мы ужасно волновались, куда ты пропал на целый день, – воскликнул лорд Лорейн, заходя в комнату под очередной раскат грома; затем он постоял, глядя на них, как будто впитывал напряжение в атмосфере, вызванное вовсе не грозой. – О, у вас была ссора влюбленных, а я помешал? В таком случае я вас оставляю. Увидимся за ужином. – Он почти закрыл за собой дверь, но в последний миг обернулся. – Знаете, я отвел вам те апартаменты, чтобы вы могли побыть наедине всякий раз, как вам это понадобится. Наверное, вам все же лучше воспользоваться ими, вместо того чтобы исследовать тайник моих собак у меня под столом. Они боятся выстрелов, и мне трудно их стыдить, ведь я и сам не великий любитель убивать невинных созданий… Вот и в грозу они прячутся под столом.

– Конечно, – ответила Калли и рассмеялась, увидев, как два спаниеля прошмыгнули у ног любимого хозяина, чтобы спрятаться под широким и довольно громоздким дубовым столом, на котором он обычно раскладывал свои бумаги. – Может, нам завести сторожевого пса, дедушка? Он мог бы охранять ваших собак…

– Может, и стоит, но сейчас Гидеон явно рассердился на меня, ведь я отвлек вас от важного разговора! Мы с леди Лорейн во время грозы частенько ссорились, как кошка с собакой… и как приятно было мириться потом!

– Мне кажется, милорд, я могла бы полюбить вас, – мягко заметила Калли.

– Отлично, отлично! Наверное, я этого не заслуживаю, но всегда хотел любить тебя, дорогая. Соммерс не считал целесообразным, чтобы все узнали, кто ты такая, пока ты росла, – сплетни и все такое.

Калли встала на цыпочки и поцеловала деда в щеку.

– Спасибо за то, что тогда позволили ему поступить по-своему, а мне расти в мире и покое, но сейчас мне в самом деле надо наверх, доссориться с Гидеоном… Вы ведь простите нас, милорд?

– Ах, лисичка! Что ж, не спешите. – Он жестом показал, что отпускает их, а сам уселся за письменный стол. Свора его собак расположилась на полу. Лорд Лорейн притворился, будто не слышит, как они с Гидеоном поспешно прощаются с ним.

– Наверное, и к лучшему, что он нам помешал, – угрюмо произнес Гидеон, когда наконец следом за ней вошел в их просторную гостиную, а Калли осмотрела спальню и гардеробную, желая убедиться, что здесь нет Бидди.

– Да уж, едва ли мы могли бы заниматься любовью в библиотеке его светлости, верно?

– Не надо, Калли! – прохрипел он, сдерживаясь из последних сил. – Не предлагай воду умирающему и не ожидай, что на тебя набросятся, как будто ты моя последняя надежда на земле.

– Я хочу попробовать еще раз, Гидеон, – прошептала она и заглянула ему в глаза, хотя это стоило ей огромных усилий. Она зажмурилась, когда увидела, что он по-прежнему настороже, как будто отгородился от всего мира, который не мог подчиниться его воле. – Я хочу этого так сильно, что мне больно.

– Ах, Калли, ты должна быть совершенно уверена в своих желаниях, прежде чем предлагать мне такое! Учти, если передумаешь, я уже не смогу пойти на попятный и сыграть в благородного рыцаря! У меня много лет не было жены. Я слишком опасен для того, чтобы сейчас играть со мной.

– Думаешь, я не тосковала, мне не было больно, я не думала о тебе? – прошептала она едва слышно. – Я горела в огне. Ты был мне нужен. Я страдала по тебе, Гидеон, ночь за ночью и неделю за неделей каждый год с тех пор, как мы расстались. Мне всегда был нужен и будешь нужен только ты, ты один. Просто я хотела причинить тебе боль… я поступила жестоко и мелко. Когда я прогнала тебя, я думала, что чувство вины, ярость и боль от потери Грейс уйдут вместе с тобой, понимаешь? Но они никуда не делись, и легче было думать, что во всем виноват ты, чем понять, какой глупой, ревнивой дурочкой была я сама.

– Не нужно было мне уезжать, – мрачно проговорил он, что почему-то разозлило ее.

– Почему же? Я ведь тебя прогнала, так почему ты должен был остаться, когда я ничего не могла с собой поделать? Я лишь снова и снова причиняла тебе боль!

– Значит, ты поэтому повернулась ко мне спиной? – спросил Гидеон, как будто эти слова вызывали у него горечь. – Чтобы… защитить меня?! Что же у нас была за семья, если ты думала, что должна защищать меня от твоих глубочайших эмоций, как будто я мог разбиться?

– Не уходи, – прошептала она, и эти слова вырвались словно из самого ее сердца. Ей вдруг показалось, что он сейчас бросится вниз и прикажет седлать коня, чтобы вернуться в Лондон, несмотря на грозу и ливень, которые отыгрывались за долгие недели засухи.

– Я должен. Каллиопа! Тебе лучше держаться от меня подальше, потому что сейчас со мной неспокойно.

– Нет. Я не позволю тебе уйти и не возвращаться много лет. Нам нужно обо всем поговорить. Не для того я влачила жалкое существование последние девять лет, чтобы продолжать то же самое, но по-другому, когда ты вспомнил, что у тебя есть жена, и вернулся домой.

– Каллиопа, я помнил о том, что у меня есть жена, каждую секунду из тех девяти лет! Если у тебя сохранился хоть какой-то разум, ты сейчас отойдешь и вспомнишь, как много времени прошло с тех пор, как мы с тобой лежали вместе в постели. Я не собираюсь бежать в Лондон, как выпоротый мальчишка, но уверяю тебя, находиться сейчас со мной в одной комнате очень опасно!

– Еще бы! – пылко возразила она, подбоченившись, как сердитая рыночная торговка. – Я женщина. Очевидно, ты способен обойтись без женщины, но я больше ни дня не согласна жить без мужчины! Я хочу тебя! Видишь? – Она опустила подбородок, привлекая его внимание к своим набухшим соскам, которые просвечивали через тонкую ткань ее перешитого платья.

– Ты думаешь, я слепой или глухой? Конечно, я все вижу!

– Тогда почему ты только смотришь, Гидеон? – спросила она, как будто для нее было обычным, когда он словно прожигает ее насквозь своим взглядом.

Наконец-то он стал прежним Гидеоном, полным искрометной страсти. Судя по тому, как он прикрыл глаза, он готов был наброситься на нее… Он здесь, он рядом! Сердце у нее бешено билось, тело одновременно напряглось и таяло от желания. Как же она скучала по нему! А он только смотрит на нее?!

– Не обращай внимания на мои слова, Гидеон, – продолжала она. – Я не против, если мы слепо предадимся страсти, муженек, только перестань смотреть и, ради всего святого, начинай меня соблазнять!

– Боюсь, что мы никуда не улетим, а на полном скаку врежемся в стену, – неуверенно возразил он, но глаза его горели, а губы… губы так и манили согрешить. Он не сводил с нее голодного взгляда, взгляда, посылавшего в нее новую искру, которая все сильнее разгоралась внутри, а ведь они еще не прикасались друг к другу!

– Я хочу врезаться в стену только вместе с тобой, Гидеон! – произнесла она, и пыл отразился в ее откровенном взгляде, выразившем всю ее отчаянную тоску по нему.

Миг – и она преодолела разделявшее их расстояние. Теперь они были так близко, что она ощутила мелкую дрожь его стройного, мускулистого тела. И вот они уже прильнули друг к другу, и ей показалось, что их кожа плавится, что любой другой вид существования уже невозможен и теперь каждый видит мир только через другого.

– Поцелуй меня, я не стеклянная, не разобьюсь, – прошептала она, изнемогая от страсти и тая, словно мед.

– Сам вижу, – хрипло ответил он…

И вот его дыхание уже ласкает ей щеку; она бесстыдно изогнулась, приподнялась на цыпочки и подставила ему губы.

Вот ее Гидеон, ее любовь! Наконец-то он вернулся к ней! Она дрожала, как осиновый лист, когда их губы встретились. Сначала поцелуи были робкими и неловкими, но постепенно становились все более пылкими. Они заново узнавали, изучали друг друга, вспоминали, какими они были раньше, и радовались тому новому, что в них появилось. Сгорая от нетерпения, она разомкнула губы, приглашая его, ахнула от жаркого желания, когда его язык проник к ней в рот и принялся ласково поддразнивать. Он проникал все глубже, усиливая пульсацию, превращаясь в биение самой жизни. Он задохнулся, ненадолго отстранился, чтобы набрать воздуха, и принялся покрывать стремительными поцелуями ее подбородок, спустился к шее, а затем провел губами до уха. Воспоминания о его прикосновениях и их новизна потрясали ее до глубины души. Он без труда находил места, которые раньше сводили ее с ума. Теперь он не спешил, наслаждаясь прежними ощущениями и новой зрелостью ее женственных изгибов. Возможно ли достичь пика наслаждения лишь оттого, что он нежно покусывает мочку ее уха? Калли извивалась и трепетала; если ей суждено летать, ей хочется сделать это только с ним.

Он задышал хрипло и неровно; видимо, ему тоже приходилось изо всех сил сдерживать себя. Его руки быстро и немного неуклюже возились со шнуровкой ее корсажа. Она одобрительно улыбнулась, хотя понимала, что он смотрит на нее невидящим взглядом – наверное, так же, как и она на него. Им двигало желание соединиться с ней. Им с трудом удавалось раздевать друг друга. Она мягко приложила его ладони к лифу тонкого платья. Он рывком разорвал на ней материю. Не важно, что будет дальше. Для них есть только здесь и сейчас…

Не успела она оглянуться, как стояла перед ним полуобнаженная. Краткий миг сомнения – что-то он слишком ловко раздевает ее, – но потом она перестала сомневаться в нем; призвала на помощь веру в него и приказала себе не подводить их на этот раз. Расстегивая на нем сюртук и жилет так же сосредоточенно, как он расстегивал на ней платье, она решила, что сейчас им требуются только пыл и желание. Ну вот, достаточно пожатия плеч, и он сбросил с себя то и другое; с галстуком и сорочкой можно разобраться позже. И вот к ее коже прикасаются его ладони, они охватили ее груди; затем он опустил голову, чтобы более пристально исследовать их языком и губами, и она застонала от удовольствия.

Она очень радовалась тому, что стала пышнее, чем была в семнадцать лет. Груди бесстыдно приподнялись от его прикосновения; затем он приник горячими губами к ее набухшему, отвердевшему соску и провел языком по его краю, втянул его в себя… Она услышала, как стонет от удовольствия и желания. Ее обдало жаром, она таяла от его прикосновений и, извиваясь, прижималась к нему теснее. Он продолжал ласкать ее языком, все сильнее заводя ее и заводясь сам. Она прижала к себе его голову и громко застонала от удовольствия, и желание внутри выросло до таких размеров, что угрожало затопить их обоих с головой.

– Любимый, мне нужно больше. Я уже настолько готова, что растаю, если ты не возьмешь меня сейчас же, – прошептала она, проводя дрожащими пальцами по его волосам. Она гладила его, вспоминая своего взъерошенного молодого любовника, и ненадолго ощутила радость от того, что теперь он принадлежит только ей.

– Ты и не представляешь, насколько готов я, – прошептал он и то ли рассмеялся, то ли застонал в ответ.

– По-моему, представляю. – Она крепко прижалась к нему всем телом, ощутила, насколько выросло и отвердело его мужское достоинство, и наградила его широкой самодовольной улыбкой.

– Ведьма! – прошептал он, с трудом выпрямляясь, чтобы оглядеть ее. Он понял, что она так же нетерпеливо, как и он, ждет, когда же он впервые за столько лет окажется в ней. – Сейчас, сейчас, моя Каллиопа! – тихо проговорил он, понимая, почему она вдруг ощутила острую печаль, несмотря на то что радость от соединения с ним была так близка.

– Я так скучала по тебе, любимый! – призналась она, прижимая его голову к своей груди.

Ему понадобилась вся его выдержка, чтобы убедить ее понемногу принимать его в себя, не поддаться желанию проделать все стремительно. Ей казалось, что он отчаянно борется с собой, напрягая все мышцы.

– Ты всегда в моих мыслях и в моем сердце, любимая, – сказал он, когда наконец вошел в нее.

Сначала ей было немного страшно, ведь она забыла свои прежние ощущения. Но вскоре вернулась уверенность, и они начали ритмичный танец, свидетельствующий о самой глубокой интимной близости.

– Верь нам, Калли, – просил он, когда она задыхалась от страсти, глядя на любимого затуманенными глазами.

– Верю, – сказала она и, заглянув ему в глаза, показала, что это правда; она расслабилась, все глубже впуская его в себя.

– Любимая! – выдохнул он.

Ненадолго ей стало грустно – сколько же времени они потратили впустую! Потом она решила жить здесь и сейчас, в прекрасном настоящем. Они старались наверстать все упущенные годы. Она ощущала, каких усилий ему стоило сдерживаться; его ягодицы напряглись под ее прикосновением, дыхание стало прерывистым. Исследуя его узкую талию и атласную кожу над тугими мускулами, она провела ладонями к спине, под рубашку, от которой им так и не удалось избавиться; ладони скользнули выше, она ухватила пальцами твердый мужской сосок и потеребила его сквозь тонкую материю. Ее уловка сработала, и она возликовала, когда что-то в нем надломилось и он схватил ее тонкую талию и вонзился в нее так глубоко, что наконец очутился там, где нужно, целиком. Она наслаждалась его близостью. Потом он привстал, не выпуская ее. Она не успела понять, что он делает, как он вышел из нее почти до конца, чтобы тут же снова глубоко войти, из-за чего она вынуждена была обхватить ногами его узкую талию. Она подгоняла его: быстрее! глубже! Наконец она поверила в то, что они в самом деле снова занимаются любовью. Она дрожала всем телом и готова была умолять его не останавливаться, чтобы он делал то же самое снова и снова. Ее затопили волны абсолютного наслаждения – она помнила, что так было раньше, но сейчас это наслаждение превосходило все, что было прежде, даже на вершине их юношеской любви. В тот же миг она изогнулась и застонала. Вскоре она почувствовала, как он улетает вместе с ней, как будто больше не мог сдерживаться.

Мир был создан только для них двоих. Они тяжело дышали и двигались в унисон, нежно прикасались друг к другу, как будто поделили пополам жар, огонь и все чудесные ощущения, как будто их сердца и мысли слились воедино. Она забылась в экстазе. К жару, наслаждению и радости примешались абсолютное удовлетворение и опьяняющий покой.

Изысканное удовольствие… Она была ошеломлена, испытав подобную бурю эмоций после стольких лет засухи. Вместе с тем ощущения казались новыми, как будто прежде они не добирались до таких высот. Калли еще ощущала внутри толчки удовольствия, ее тело сотрясалось, и она прижалась к нему, чтобы медленнее остывать. Они оба нежились в тепле и блаженстве, потому что снова были вместе. Когда-то они стремились превзойти друг друга в ласковых словах и обещаниях. Смеясь, они состязались, кто придумает больше ласкательных имен, кто вспомнит самые лучшие стихи, которые можно шептать на ухо возлюбленному. Сейчас они остановились, вспомнив годы, прожитые врозь. Оказалось, что, несмотря ни на что, они немного робеют.

– Значит, в последние годы ты немного времени провел в кабинете за пыльными томами законов? – то ли спросила, то ли заметила Калли, ощупывая пальцами его мощные бицепсы под загорелой, постепенно остывающей кожей. Она провела ладонью по прилипшей к его телу льняной рубашке и сокрушенно покачала головой. – И ты до сих пор не снял проклятую рубашку! – Она надеялась, что он не обидится, поймет, что она шутит.

– Моя жена так соскучилась по мне, что не дала мне времени на всякие мелочи, – довольным тоном протянул он.

– Твоей жене кажется, что ей пора осмотреть тело, которым ты так гордишься, во всех подробностях, – торжественно произнесла она и сдернула рубашку, затем села на него верхом и залюбовалась им.

– Теперь твой муж может глазеть и глазеть на голую жену много часов без конца, если только она ему позволит, – хрипло ответил он, стараясь распутать свой галстук.

– Так как сейчас разгар лета и лежать голышом не холодно, я с тобой вполне согласна, – ответила она с самодовольной улыбкой, радуясь, что лежит с ним на этой широкой кровати и впереди у них долгие часы, когда они будут смотреть друг на друга, ощущать друг друга, трогать друг друга и упиваться друг другом хоть до конца дня.

– Может быть, и нет, – хрипло ответил он, и она рассмеялась, видя, как он снова возбудился только из-за того, что смотрел на нее. Простыня над его мужским достоинством поднялась, хотя еще несколько секунд назад оба готовы были ручаться, что такое невозможно.

– В конце концов, мы ведь женаты, – вызывающе сказала она, поняв, что долгие годы одинокого самоотречения делают женщину куда откровеннее в выражении ее самых интимных желаний, чем в семнадцать лет.

– Да, женаты, но кто позволил тебе выставлять себя напоказ и соблазнять меня, подобно гурии? – поддразнил он, приподнимаясь на локте, чтобы воспользоваться ее приглашением и рассматривать каждый изгиб ее тела.

Калл и наслаждалась его жадным вниманием: она снова любима после стольких лет, которые она провела в одиночестве и застегнутой на все пуговицы. Чтобы забыть о том, что его нет рядом на ее узкой кровати, забыть об огромной пустоте в ее сердце, она иногда садилась писать за полночь.

– Гидеон, я скучала по тебе… мне недоставало вот этого – тебя рядом со мной. Иногда я думала: лучше мне умереть, чем влачить жалкое существование без тебя.

– Не надо, Калли, я этого не вынесу, – хрипло ответил он и отвернулся.