Я никогда с такой четкостью не осознавал того факта, что мне не дано постичь того, чего я не знаю.

Я был совершенно ошеломлен, когда мое тело внезапно воспарило над землей на поле боя, посреди армии дворфов. Когда лучи света хлынули из кончиков моих пальцев, из ног, из груди, из глаз, я ни о чем не думал – я стал всего лишь пассивным проводником магии. И я был не менее остальных поражен видом лучей, которые устремились к небу и разогнали тучи, клубившиеся наверху и не пропускавшие на Серебристые Болота солнечный свет.

Когда неожиданная левитация закончилась, я рухнул на землю, друзья мои окружили меня, и я увидел на их лицах слезы радости. Дворфы и люди, хафлинги и эльфы – все, как один, упали на колени и вознесли молитвы Миликки, благодаря ее за то, что она прогнала тьму, окутывавшую Серебристые Болота, их дом, их страну.

Но дольше всех плакала от радости Кэтти-бри, Избранная Миликки, которая вернулась ко мне с благословения богини. Теперь, судя по всему, она нашла какое-то объяснение испытаниям, обрушившимся на нее и других моих друзей после возвращения в мир живых.

Кэтти-бри часто высказывала мнение, что ее поединок с Далией в пещере Предвечного в Гаунтлгриме был всего лишь сражением марионеток Миликки и Ллос, но, разумеется, она не могла быть в этом уверена. Однако после того как мое тело было столь драматическим образом использовано для победы над тьмой, Сумерками Паучьей Королевы, сомнений больше не оставалось. Кэтти-бри поверила в божественное вмешательство. Поверили все.

Тем не менее, несмотря на это, я по-прежнему не знаю, что произошло.

Меня это не убедило!

Я был орудием Миликки, так они говорят, и такой вывод напрашивается сам собой, потому что я не владею магией и уж точно не знаком с двеомером, который возник из моей смертной оболочки. Наверняка мной воспользовалась какая-то чужая сила, нечто инородное. Естественно, логично было бы приписать произошедшее воле Миликки.

Итак, если следовать этой логике, меня коснулась рука богини. Значит, присущий мне скептицизм и мое постоянное стремление найти всем явлениям и событиям прозаическое, «земное» объяснение мешают мне просто принять истину? Да, в тот момент я не ощутил никакого божественного вмешательства, но, с другой стороны, откуда мне знать, как чувствует себя тот, кого действительно благословила богиня?

В моем характере постоянно противоборствуют две склонности: с одной стороны, вечный агностицизм, а с другой – желание принять то, чего я не знаю и вряд ли смогу познать, а также твердая уверенность в том, что подобное знание или его отсутствие не имеют и не могут иметь под собой основы. Я пришел к Миликки потому, что желал дать имя тем убеждениям, которые жили в моем сердце. Когда я узнал о богине, о ее заветах и правилах, я как будто бы нашел мелодию, созвучную с «песнью» моих собственных убеждений и этики, моего собственного чувства общности с живыми существами и окружающей природой.

Мне казалось, что я нашел для себя идеальную религию.

Но на самом деле я никогда не различал эти два понятия: устремления моего сердца и нечто чужое, сверхъестественное, внешнее, как бы ни называть его – неким высшим уровнем существования или божеством.

Для меня Миликки стала именем, которое лучше всего подходило моей совести. Основы ее религии совпадали с моими собственными жизненными правилами. Я понял, что мои поиски окончены, что мне не нужно знать истину о существовании Миликки или ее месте в пантеоне, или даже об отношении этой единственной истинной богини – да и других богов и богинь, если уж на то пошло, – к смертным созданиям, населяющим Фаэрун, а точнее, к моей собственной жизни. Потому что мой выбор пришел изнутри, а не извне, и на самом деле это меня даже больше устраивало!

Когда я покинул Мензоберранзан, то понятия не имел о существовании некоей богини по имени Миликки, не слышал даже рассказов о ней. Я знал только о существовании Ллос, Демонической Королевы, и знал также, что мое сердце никогда не смирится с требованиями этого злобного создания. Я часто боялся, что, оставшись в Мензоберранзане, стану вторым Артемисом Энтрери; и у этих страхов есть основание. Я еще помню безнадежность и апатию, которую я вижу, точнее, видел когда-то в глазах этого человека. Но я уже очень давно отверг возможность того, что стану вести себя подобно ассасину, как бы ни было велико мое отчаяние.

Даже в царстве Демонической Королевы, даже в окружении злобных, несправедливых, безжалостных сородичей я не мог пойти против голоса собственного сердца. Божество, живущее внутри меня, – моя совесть – не давало мне так поступать. Я до сих пор не сомневаюсь в одном: я скорее позволил бы им сломать себя и погиб бы, но никогда, никогда не согласился бы бездушно убивать разумные существа.

Нет, говорю я.

И поэтому я бежал в чужой мир, на поверхность, и там нашел имя для своей совести – Миликки, нашел тех, кто разделял мои убеждения, и, таким образом, обрел душевный покой.

Заявление Кэтти-бри о неисправимости злобных гоблинов, орков и великанов поколебало это безмятежное спокойствие, а тон и выражение лица женщины – и Бренора – покоробили мои земные чувства. В ту минуту я понял, что не могу согласиться с мыслью, которая, по словам моей любимой супруги, была внушена ей непосредственно богиней. Я пытался найти разумные доводы в пользу этой идеи, пытался принять ее, но все же…

Диссонанс никуда не исчез.

И вот теперь это. Меня подняли в воздух, использовали мое тело в качестве орудия. В результате тьма исчезла, и на смену ей пришел свет. Это было правильно. Не могу подобрать другого слова, чтобы описать волшебство, которое Миликки – если это была Миликки, но кто же еще это мог быть? – сотворила при помощи нашего магического «союза».

В таком случае, может быть, именно присутствие божества повелевает мне отказаться от своих убеждений, которые я считаю верными и справедливыми, и послушаться приказа богини, предположительно переданного мне через Кэтти-бри? Ведь наверняка сейчас, получив такое неоспоримое доказательство, я обязан отречься от своих собственных идей и принять слова богини как истину в последней инстанции? И когда я в следующий раз наткнусь на поселение гоблинов, которые не проявляют враждебности и никого не трогают, я обязан буду напасть на их в их собственных домах, перебить их всех до одного, включая детей, новорожденных младенцев?

Нет, говорю я.

Потому что я просто не в состоянии сделать этого. Я не могу стать глухим к голосу сердца и совести. Я разумное существо, обладающее способностью рассуждать здраво. Я прекрасно знаю, какие действия приносят мне удовлетворение и мир, а какие – боль. Я без сожаления убью гоблина в честном бою, но я не убийца и никогда не стану убийцей.

В этом и состоят моя боль и мое бремя. Я не могу совершить невозможное. Значит, мне придется отказаться от Миликки, потому что между нами зияет пропасть, через которую нельзя перекинуть мост.

Кто эти боги, которым мы служим, этот пантеон Королевств, такой многочисленный, могущественный, разнообразный? Если существует одна универсальная истина, почему же у нее столько воплощений? Многие из них похожи, но каждое божество имеет собственные ритуалы, особые требования, которые отличают его от других, иногда едва заметно, но иногда делают богов совершенно противоположными…

Как такое возможно?

Да, я верю в существование единственной истины, потому что это мое главное убеждение! Но если она существует, значит, большая часть пантеона, создания, называющие себя богами и богинями, на самом деле фальшивки?

А может быть, согласиться с Бренором? В годы своей второй молодости мой друг пришел к выводу, что они жестокие кукловоды, а мы – их игрушки…

Все это так непонятно, эти противоположности так мучительно близки, поэтому я боюсь, что смертному не дано постичь истину о божествах.

И поэтому я снова остаюсь со своими убеждениями. Если Миликки не может принять меня таким, какой я есть, значит, она ошиблась в выборе орудия, а я ошибся в выборе божества.

Несмотря на решительные заявления Кэтти-бри, несмотря на то что Бренор с жаром вторит ей, я буду продолжать оценивать живые существа по их характеру и действиям, а не по их смертной оболочке. Мое сердце требует от меня этого, а превыше всех целей я ставлю перед собой собственный душевный мир.

И я с полной уверенностью заявляю, что скорее перережу себе горло собственным мечом, нежели нанесу смертельный удар детенышу гоблина или любому другому ребенку.