Изо всех сил Катриона пыталась выбраться из навалившейся на нее тьмы, сражаясь с удушьем и отдирая жесткую руку, которая закрывала ей рот. Полное сознание вернулось только тогда, когда прямо ей в ухо знакомый голос произнес:

– Ш-ш-ш, любимая! Это я, Френсис!

Глаза ее открылись и в страхе расширились при виде бородатого мужчины, склонившегося над ней. Рука, зажимавшая рот, была убрана, и, переведя дыхание, Катриона сама себе не веря, всхлипнула:

– Черт побери, Ботвелл, ты сам выглядишь как султан!

Слезы хлынули потоком, и она прижалась к нему, беззвучно рыдая.

Он поглаживал ее по голове и попытался успокоить шуткой:

– От тебя даже на минуту нельзя отойти – тут же кто-нибудь похитит!

Ее плечи еще сильнее затряслись от рыданий.

– Милая, все хорошо, – уже серьезно сказал Ботвелл. – Я пришел забрать тебя домой. Не плачь, девочка. Ты же всегда была такой отважной. Эстер Кира рассказала мне, какой храброй ты была.

Она вывернулась из его объятий и подняла к нему искаженное страданием лицо.

– Ты меня любишь, Ботвелл?

Его поразил и сам вопрос, и выражение, с каким он был задан, но он сделал вид, что задумался.

– Что ж, решай сама. Я пересек три моря и прошел двумя проливами. Теперь мне предстоит проделать тот же путь в обратную сторону, но только с балластом в виде двух женщин. И ради чего все это? Может, из любви к приключениям? А вы как думаете, мадам?

– Я уже не та, что раньше, Ботвелл. Я была фавориткой визиря, и меня использовали как животное. Ты по-прежнему хочешь меня вернуть?

Ему стало не до смеха.

– Как всегда, неизменно честна. Ты думаешь, я не знаю, как тебе здесь жилось? Анжела ди Ликоза рассказала, что представляет собой ее братец. Если бы мне нужно было лишь женское тело в постель, я мог бы найти тебе замену. – Он запустил руки ей в волосы, притянул к себе и нежно коснулся ее губ. – Нет, моя дражайшая любовь, мне этого мало. Я хочу слышать, как меня отчитывают по-гэльски, как долгими зимними вечерами со мной говорят о Шотландии, а рядом – наши дети.

В бессильной попытке удержать горячие слезы, которые опять полились по щекам, Катриона закрыла глаза.

– Да, Кэт, я люблю тебя, и пора кончать с этими дурачествами. Меньше двух часов осталось до рассвета, и будет лучше, если мы успеем отсюда убраться затемно.

– А что с охраной?

– Мы с ними разделались.

– Их же шестеро было! Вы что, прикончили всех?..

– Все в порядке, не переживай.

– А тела? – не унималась Кэт.

– Оставили на месте.

– Нет, так не годится! Налетят стервятники, и их могут заметить крестьяне из прибрежной деревни, и кому-нибудь любопытному может приспичить посмотреть, в чем дело. Продукты привезли вчера, так что никто здесь не появится неделю, если не случится чего-нибудь непредвиденного. Надо бросить тела в море.

Он восхищенно покачал головой:

– Мадам, вы не перестаете меня удивлять! Хорошо, мы так и поступим. А ты пока переоденься – вот твой дорожный костюм. Сюзан уже в лодке ждет нас. Когда будешь готова, спускайся к причалу. Да, и не пугайся: молодого человека, которого там увидишь, зовут Ашер. Это правнук Эстер. Часть пути он пройдет с нами.

Ботвелл поднялся и окинул ее оценивающим взором.

– Чрезвычайно заманчиво выглядишь. Будь у нас побольше времени… Эта кровать прямо-таки зовет к себе.

– Здесь – никогда! – выкрикнула Катриона. – Слишком много мне пришлось на ней вытерпеть. Лучше уж в кустах!

– Как только мы выберемся отсюда, мадам, я постараюсь исполнить вашу мечту, – заверил он ее, за что тут же получил подушкой.

Со смехом он выбежал из беседки, а Катриона спрыгнула с постели и, совершенно счастливая, подумала: «И опять я выжила!»

Радостное настроение придало ей сил, и она даже смеялась, разворачивая сверток, который ей дал Френсис. В нем она обнаружила женское нижнее белье, но остальная одежда – темно-голубые шаровары, белая рубашка, жилет, пояс, сапожки и тюрбан – была явно мужской. Быстро переодевшись, она похвалила Ботвелла за предусмотрительность и скрыла волосы под плотной повязкой, поверх надела небольшой тюрбан. Натянув сапожки, Кэт встала и начала плотно обматывать талию поясом, но, бросив на себя взгляд в зеркало, вздохнула, размотала пояс, сняла рубашку и стянула льняной тканью грудь. Одевшись, она добавила к своему наряду расшитый узорами жилет, и снова взглянув на себя в зеркало, улыбнулась. Вряд ли в это молодом человеке кто-нибудь узнает красавицу жену великого визиря.

Прощальным взглядом Катриона обвела комнату, но не увидела ничего такого, что было бы ей дорого и что хотелось бы взять с собой. Из разговоров с Эстер она знала, что все необходимое для долгого путешествия будет приготовлено. Она не возьмет с собой ничего из драгоценностей, подаренных визирем. На правой руке она носила кольцо с рубином в виде сердца – подарок Патрика Лесли – и перстень с бирюзой от Эстер Кира, в котором имелся тайничок с сонным зельем. На безымянном пальце левой руки сверкало изумрудом обручальное кольцо, подаренное Френсисом. Больше ей ничего не надо.

Без всякого сожаления она покинула беседку, быстро прошла через сад и неожиданно почувствовала огромную радость от одного лишь осознания, что человек, который использовал ее тело для удовлетворения своей похоти, как какое-нибудь животное, не будет больше наслаждаться своим прекрасным островом. Это станет ее маленькой местью Чикала-заде-паше. Он всегда будет связывать это место с ней и вскоре возненавидит свой остров наслаждений.

Неожиданно она обо что-то споткнулась, а остановившись, увидела тело, лежавшее на посыпанной гравием дорожке. Она узнала Османа, но никакой жалости не почувствовала и спокойно перешагнула его. Скоро Кэт была на причале, где ее ждали остальные.

Ровно через неделю лодка визиря подошла к острову, чтобы отвезти Инчили в его особняк. На причале никто не ждал, и надсмотрщик над гребцами, удивившись, поднялся по каменным ступеням на вершину острова, но и там не обнаружил ни одного человека ни в садах, ни в беседке. Надсмотрщик стал звать Османа, но его голос замер без ответа в прозрачном утреннем воздухе. Стало совершенно ясно, что на острове никого нет. Сбежав по ступеням к лодке, слуга приказал гребцам:

– Обратно во дворец! Быстро!

Лодка круто развернулась и понеслась по глади Босфора, а когда прибыла на место, надсмотрщик даже не стал ждать, когда ее пришвартуют к причалу, выскочил и по мелководью побежал к Хаммиду.

Обнаружив старшего евнуха беседующим с Латифой-султан, он бросился на колени и воскликнул:

– Беда, Хаммид! На острове Тысячи Цветов никого нет! Он совершенно пустынен! Я там все обыскал.

Латифа-султан увидела, как посерел лицом Хаммид. Чувства супруги визиря разрывались между сочувствием к евнуху, который был рядом всю ее жизнь в особняке, и радостью за вторую жену Чикала-заде, которая оказалась ее кузиной. Ей было жалко Хаммида из-за положения, в которое он попал, но она была рада и за Инчили, которая вырвалась на свободу. Сейчас, однако, помощь была нужна старшему евнуху: гнев визиря обрушится на него.

– Я сам отправлюсь на остров! – заявил евнух. – Не может быть, чтоб там никого не осталось!

– Именно так! Я облазил все возможные места, звал Османа – никого! Остров совершенно пуст.

– Смени гребцов, – приказал евнух. – Я сейчас же отправляюсь на остров.

Спустя несколько часов он вернулся в особняк и сразу направился к Латифе-султан.

– Надсмотрщик не соврал: остров и в самом деле пуст. Нет никаких следов – ни крови, ни тел, – ничего. Что я скажу господину, моя принцесса? Он обожает Инчили, к тому же она понесла его ребенка. Всё, мне не жить!

Последняя фраза была произнесена с такой скорбной уверенностью, что Латифа почувствовала жалость к евнуху и едва не поддалась искушению сказать ему правду, но все же устояла.

– Скажи ему все как есть, Хаммид. Ты ведь исполнил все его приказания. Отправил Османа и еще четырех человек на остров: доставил продукты и все необходимое на неделю, а к концу этого срока послал за Инчили и ее служанкой лодку. Посланий никаких оттуда не поступало. Как же ты мог хоть что-то заподозрить? Разве ты повинен в том, что остров пуст?

– Я завтра опять отправлюсь туда, – угрюмо сказал Хаммид. – Должно же быть хоть что-то, что прольет свет на происшедшее! Я обязательно это найду!

– Поступай как считаешь необходимым.

На следующий день, едва рассвело, Хаммид вернулся на остров Тысячи Цветов. Накануне, зная, что не сможет заснуть ночью, старший евнух принял снотворное, чтобы хорошенько выспаться и сохранить ясность ума.

Покинув лодку, он медленно двинулся вверх по саду, стараясь не пропустить взором ни одного клочка земли, тщательно всматриваясь в посыпанные гравием дорожки. Все эти дни не было дождя, который мог бы смыть какие-либо следы вроде крови. Из беседки Звездного Неба не раздавалось ни звука. Он открыл дверь и несколько секунд стоял, внимательно осматривая помещение. Громадная постель была измята и в беспорядке, на подушке сохранился отпечаток ее головы, в изножье – ее ночная рубашка. Все вещи стояли на своих местах, одежда была аккуратно сложена в сундуке, а украшения лежали в шкатулке. Ничего не исчезло.

Никаких признаков, что кто-то напал на остров. Восемь человек исчезли, и Хаммид совершенно не понимал, как это произошло. Сдаваться мудрый евнух не намеревался и горел желанием приложить все силы своего ума, чтобы разгадать эту загадку. Хорошо Латифе было говорить, что он должен сказать визирю все как есть, но что именно? «Господин мой визирь, ваша вторая жена таинственным образом исчезла, и я не знаю как»? Чикала-заде-пашу вряд ли устроит подобное объяснение.

Выйдя из беседки в сад, старший евнух всмотрелся в прозрачные воды Босфора. Лучи солнца глубоко проникали сквозь толщу воды, и не увидеть шесть темных пятен на дне было просто невозможно: они резко выделялись на фоне аквамариновой глади. Хаммид поспешил на пристань и, отдуваясь, приказал надсмотрщику направить лодку ближе к фарватеру пролива. Там один из гребцов нырнул с борта в глубь пролива, а через минуту его голова появилась на поверхности воды. Когда его втащили в лодку, Хаммид с нетерпением спросил:

– Ну что там?

Гребец поежился.

– Тела, господин: шесть тел. У всех перерезано горло.

Хаммид кивнул и распорядился, грузно опускаясь на подушки:

– Возвращаемся.

Теперь он знал – или думал, что знает, – что произошло с Инчили. На евнухов неожиданно напали и всех перебили. Инчили увезли. Тут ему вспомнился порядок в беседке Звездного Неба, и он решил, что никто ее не похищал: вторая жена визиря совершила побег. Но кто ей помог – в чужой для нее стране, отрезанной от всего мира? И все же ей удалось бежать. Перебрав в своей памяти всех, кто появлялся в особняке, он пришел к выводу, что это могла быть только Эстер Кира. Эта почтенная гранд-дама была единственной персоной, кроме домочадцев, которая знала Инчили. Но зачем старой госпоже рисковать благополучием своей семьи, устраивая побег?

Приказав грести к новому гарему, Хаммид отправился посоветоваться со своим другом и наставником Кизляром. Тот согласился с ним, что ситуация весьма деликатная, но ему не нравилась дружба между его госпожой Сафийе и Эстер Кира. Старушка довольно прочно обосновалась в покоях валиде, а ранее перебывала в задушевных подругах у четырех других. Она казалась неприкасаемой, но если будет доказана ее роль в произошедшем, то появлялся шанс избавиться от ее влияния навсегда.

Кизляр-ага смог получить аудиенцию у султана, но рассказал владыке только то, что тот, по его мнению, должен был знать.

– Похоже, вторая жена Чикала-заде-паши была похищена с острова. Мы предполагаем, что знаем, кто мог быть к этому причастен, и просим расследовать это дело самым тщательным образом. Угодно ли вам подписать соответствующий указ?

Вспомнив разговор со своим визирем, состоявшийся всего две недели назад, Мухаммед III дал советнику разрешение и даже поставил свою печать на документе, дающем Кизляру и Хаммиду полную свободу действий во время расследования. Вскоре к дому Кира в еврейском квартале был отправлен отряд янычар, а следом рабы несли в паланкинах и обоих черных евнухов.

Эли Кира приветствовал высокопоставленных особ и проводил в гостиную, где им тут же подали кофе, мед, булочки с марципаном, засахаренные фрукты и разноцветные леденцы. Банкир догадался, что вельможи пожаловали к нему, да еще в сопровождении элитных воинов султана, неспроста.

Выждав приличествующее время, беседуя о том о сем, господин Кира прямо спросил:

– Итак, Кизляр-ага, какова цель вашего визита да еще под такой охраной? Случилось что-нибудь? Может, какие-то волнения в городе, о чем я не слышал?

– Жену Чикала-заде-паши похитили с его острова. Вам что-нибудь известно об этом?

Лицо банкира осталось бесстрастным, ни один мускул не дрогнул на нем, ни одна черта не изменила своих очертаний, лишь темные глаза расширились от удивления.

– Латифа-султан похищена? – воскликнул Эли Кира в надежде, что это получилось искренне, поскольку они никоим образом не могли ничего прознать.

Легкая улыбка тронула губы вельможи: подозрения Хаммида были небезосновательны – банкир что-то знает.

– Нет, похитили не Латифу-султан, – пояснил терпеливо Кизляр-ага, – а вторую жену визиря, госпожу Инчили.

– Вот как? Я даже не знал, что Чикала-заде обзавелся второй женой, – банкир пожал плечами.

– Возможно, – кивнул вельможа, – но я готов поспорить, что ваша бабушка все знала и даже более того: была знакома с ней. Госпожа Инчили ни с кем, кроме Эстер Кира, вне дома не общалась. А чтобы организовать побег, ей нужна была помощь извне.

– Вы как будто сказали, что ее похитили, – заметил Эли Кира. – Но разве она не могла подкупить, например, евнуха, чтобы тот помог ей? Почему вы считаете, что именно моя бабушка, пусть даже и знакомая с этой женщиной, организовала заговор? У вас есть какие-то доказательства? В противном случае я воспринимаю ваши слова как оскорбление! Я лично подам жалобу султану!

Кизляр-ага медленно вытащил из рукава халата свиток пергамента и протянул банкиру.

– Взгляните-ка лучше на это: подписанный самим султаном приказ, дающий нам право на любые действия, необходимые для расследования. Султан не желает, чтобы его друг и великий визирь Чикала-заде печалился по поводу исчезновения любимой жены.

Эли Кира в упор посмотрел на Кизляр-агу, а затем перевел взгляд на старшего евнуха визиря и твердо заявил:

– Я знать ничего об этом не знаю! И если у вас нет более весомых доказательств, чем оскорбительные подозрения, я должен просить вас покинуть мой дом.

– Нет, Эли Кира. Я намереваюсь допросить всех членов вашей семьи. В этот момент, согласно моему приказу, янычары входят на женскую половину дома.

– Да как вы осмелились! – воскликнул банкир, побагровев от ярости.

Он тут же бросился в другую половину дома, и за ним с удивительной для их комплекции прытью поспешили и оба евнуха.

Из помещений гарема Кира уже неслись крики возмущения и ужаса, и сцена, открывшаяся глазам новоприбывших, доставила вельможе нескрываемое удовлетворение: именно этого он и добивался – внушить страх женщинам. Теперь, когда его змеиный взгляд обежал комнату, он понял, что его задумка удалась.

Мариам Кира стояла с мертвенно-бледным лицом, явно очень напуганная, и обеими руками прижимала к себе двух юных дочерей, Ребекку и Сару, пытаясь своим телом защитить их. Ее старшая дочь Дебра, тоже бледная как полотно, стояла рядом с матерью. Старая Эстер Кира сидела в большом кресле, хрупкая, но прямая как стрела и грозная как сокол. В толпе здоровенных молодых янычар уже раздавались крики служанок, к которым явно приставали.

Разъяренный, с перекошенным красным лицом, Эли Кира внутренне содрогнулся, но тем не менее набросился на командира воинов с упреками:

– Хуже этого оскорбления и быть не может, Али Зия! Я немедленно посылаю вестника к султану! Вы обвиняете меня в каком-то заговоре, но не представляете никаких доказательств! Вы вторгаетесь со своими солдатами в женское помещение моего дома, пристаете к служанкам, пугаете моих дочерей! Предъявите доказательства или убирайтесь отсюда!

– Тихо! Замолчите все!

Все взгляды обратились на старую даму в кресле.

– В чем дело, Кизляр-ага? Валиде-султан Сафийе будет весьма недовольна, если я расскажу ей о ваших действиях.

Кизляр-ага внимательно посмотрел на Эстер Кира – вот подлинная сила, стоящая за всеми банкирами Кира, эта маленькая, хрупкая на вид старушонка со всезнающими черными глазками-смородинками. Она ответила немигающим взглядом, от которого вельможа поежился, но сумел все же выдавить улыбку.

– Что вы сделали с женой Чикала-заде-паши Инчили?

– А с ней что-то случилось?

– Я не знаю, но думаю, что вам это известно.

– Чепуха какая-то! Я вообще не понимаю, о чем речь.

Кизляр-ага опять улыбнулся и решил сблефовать.

– Здесь все члены вашей семьи?

– Нет моих сыновей, – ответил банкир.

– Пошлите за ними.

Банкир коротко кивнул одной из девушек-служанок, и та через несколько минут привела в зал четверых мальчиков.

– Теперь все здесь?

– Нет Ашера и нашего кузена Джона, – беспечно сообщила Дебра.

Вельможа почуял добычу и быстро спросил:

– Где сейчас ваш сын и кузен?

– Они уехали по делам банка и вернутся не скоро.

– Куда именно? И откуда приехал этот Джон Кира?

– Я отправил их в Дамаск, а наш кузен приехал из Северной Европы.

– Из Шотландии, – опять вставила Дебра.

Эли Кира бросил на дочь яростный взгляд.

– Помолчи, Дебра, пока тебя не спрашивают. Ты ведешь себя недостойно для девушки.

– Вот как! – воскликнул Хаммид, и глаза всех присутствующих обратились к нему. – Эта женщина, Инчили, родом из Шотландии. Я вспомнил, как она упомянула об этом, когда мы ее принимали.

Глаза вельможи сузились. Здесь, несомненно, была какая-то связь. Он повернулся и, взглянув на сыновей Эли Кира, указал на двух младших:

– Эти двое! Сколько им?

– Тринадцать и шестнадцать, – последовал ответ.

– Прекрасный возраст, – заметил Кизляр-ага, но его следующие слова были подобны удару молота: – Я окажу честь вашему дому и рекомендую этих двух славных юношей в корпус янычар.

– Нет! – вырвалось у Мариам Кира.

Голос банкира был тверд, хотя сердце неистово билось.

– Вы не можете так поступить: я заплатил подушный налог. Они не подлежат призыву.

– Но ведь я оказываю вам честь, Эли Кира. Ваши сыновья войдут в элитный воинский корпус, преданный самому султану. Вы не можете отвергнуть мою щедрость, не оскорбив своего владыку. Кроме того… – Он перевел свой взгляд туда, где стояла юная Дебра. – Я окажу вашей преданной империи семье еще большую честь и возьму вашу старшую дочь в гарем моего владыки. Мне еще не приходилось видеть столь прелестных глаз. Такой фиолетовый цвет встречается крайне редко. Можно не сомневаться, что после соответствующей подготовки она очарует его.

– Нет! – воскликнул уже сам Эли Кира. – Девушка обручена, а через два дня будет выдана замуж.

– Вы ошибаетесь, друг мой, – с улыбкой произнес Кизляр-ага. – На третью ночь я представлю ее султану, и она разделит с ним постель как очередная новая игрушка для его утех. Возможно, она очарует его, ну а если нет, то будет коротать свой век во дворце забытых женщин.

Мариам Кира бросилась в ноги к вельможе и взмолилась:

– Я готова вам помочь чем смогу, только не отнимайте у меня детей, сжальтесь!

– Мариам!

Банкир поднял свою жену с пола, и она повернула к нему свое залитое слезами лицо.

– Ах, Эли! Что ты наделал? Неужели есть что-то настолько важное, что ты готов принести в жертву Давида и Льва? Настолько, что готов обречь свою дочь на жизнь в одиночестве и позоре? Если тебе что-то известно, то скажи им. Во имя Яхве, скажи им, умоляю тебя!

Эли Кира в отчаянии посмотрел на старую даму: выработанная годами привычка теперь отчаянно боролась в нем с отцовскими чувствами. Он был не в силах принять решение.

Эстер Кира вздохнула и потребовала:

– Пусть выйдут все, кроме Кизляр-аги, Хаммида и моего внука. Должен же он узнать, из-за чего весь этот сыр-бор. И не смейте прикасаться ни к одному из моих правнуков, иначе вообще ничего не узнаете!

– Забери своих людей, и подождите во дворе! Никого и ничего не трогать! – приказал Кизляр янычарам.

Постепенно комната опустела, и Эстер Кира скомандовала:

– Сядьте! Это будет очень непростая и долгая история.

Дама поудобнее устроилась в своем кресле и прокаркала, хихикнув:

– Знает ли кто-нибудь из вас, когда я родилась? – Все смотрели на нее в полнейшем недоумении, поэтому Эстер Кира ответила сама: – Это знаменательное событие произошло первого апреля тысяча четыреста девяностого года. Сейчас мне сто девять лет! О том, что я собираюсь вам рассказать, мой бедный растерянный внук ничего не знает. Но поскольку именно мои действия создали для него трудности, я думаю, он должен про них узнать.

Эли Кира сохранял полное бесстрастие на лице: не было абсолютно ничего в их семейном бизнесе, чего бы он не знал, – но сейчас понимал, что задумала старуха, устраняя обвинения в его адрес, – она старается помочь семье. Это был прекрасный пример выживания любой ценой, чему она его прежде всего учила. Он ощутил неожиданный прилив нежности и любви к этой маленькой женщине, которая создала все семейное состояние. Он еле удержался, чтобы не взять ее на руки и не прижать к груди. Вместо этого ему пришлось тихо сидеть, устремив на нее заинтересованный взгляд.

Эстер Кира обрадовалась, что внук понял ее тактику, и продолжила свой рассказ:

– Ваши подозрения совершенно справедливы: я действительно помогла женщине, которую вы называете Инчили, вернуться к своим людям, как поступили бы и вы, если бы знали, кто она такая.

– Она европейская аристократка, – раздался голос Хаммида.

– Правнучка Чиры Хафиз, – прозвучал ответ.

– Как такое может быть, мадам? – в недоумении воскликнул Кизляр-ага. – Сира Хафиз оставила единственного сына, султана Сулеймана, и дочь, которая вышла замуж за Ибрагима-пашу. Из ее внуков принцы Мустафа и Баязет были убиты, принц Джанхагир умер, принц Селим стал султаном Селимом II, а принцесса Мирхмах была выдана за Рустема-пашу. Дети Ибрагима-паши и принцессы Нилуфер никогда не покидали эту страну. Видимо, в силу возраста вас подводит память, Эстер Кира.

– Вы хоть втрое и моложе меня, но моя память все же острее вашей, – последовал быстрый ответ. – Много лет я была ближайшей подругой и доверенным лицом Сиры Хафиз, поэтому о ней и ее семье знаю все. У нее был брат, граф Гленкирк. Инчили происходит из его семьи, как и ее первый муж, тоже граф Гленкирк. Теперь этот титул носит ее старший сын. Благодаря любезности Сиры Хафиз мы управляем громадным состоянием гленкиркских Лесли уже много лет.

Сомневаюсь, что Инчили когда-либо слышала о своей турецкой родне, но я, увидев ее в первый раз, была просто поражена: она словно зеркальное отражение Сиры Хафиз, моей давным-давно умершей подруги, как Латифа-султан как две капли воды похожа на свою прабабушку, Фирузи-кадин. Увидев их рядом, я словно перенеслась на восемьдесят пять лет назад, и даже в первый момент решила, что уже умерла и мои лучшие подруги пришли, чтобы встретить меня.

Она на минуту замолчала, чтобы оценить, какое впечатление произвел ее рассказ на аудиторию: во взоре внука уловила намек на восхищение; два евнуха сидели словно зачарованные. Эстер улыбнулась: сущие дети.

– После того как я поговорила с леди Инчили и подробнее расспросила ее, я получила уверенность в том, кто она такая, и с помощью Латифы-султан попыталась склонить ее принять нашу жизнь как собственную, но ты и сам знаешь, Хаммид, что она не находила себе места. Тогда ее второй муж и его слуга прибыли сюда, чтобы спасти ее. Я ввела их в дом как Джона Кира, нашего кузена, и его слуги, научила правилам поведения в еврейском доме, так что за все время, пока он был у нас, никто не заподозрил ни его подлинного происхождения, ни его миссии.

У меня не было другого выхода, кроме как помочь ему. Муж Инчили любимый кузен короля Шотландии, наследника старой королевы Англии. Шотландский король очень привязан к своему кузену и вполне может пожаловаться английской королеве, которая напишет своей подруге, валиде-султан Сафийе, и та поговорит со своим сыном, султаном.

Все это вызовет грандиозный публичный скандал. Представьте: лучший друг и визирь султана удерживает против ее воли в своем гареме кузину шотландского короля. Вы знаете, что эти христиане думают о плотской морали. Как вы думаете, что будет чувствовать султан, когда все это вскроется? Эту женщину, Инчили, никто не отсылал в гарем Чикала-заде-паши: все подстроила сестра визиря, ревнивая и жестокая, отвергнутая супругом Инчили.

Эстер с обвиняющим видом повернулась к старшему евнуху.

– Ты это знал, Хаммид. Инчили призналась тебе, кто она такая, и предложила за себя выкуп. Она могла бы сделать тебя очень богатым. Вместо этого ты использовал ее, чтобы удовлетворить плотские аппетиты своего хозяина в надежде обеспечить себе политическое влияние. Представляете, в сколь неловкое положение вы могли поставить султана и его министров?

Эстер Кира так изящно переложила вину за побег жены визиря со своих хрупких плеч на грузные плечи евнухов, что ее внук от восхищения даже рот приоткрыл. Кизляр-ага сидел, глубоко задумавшись.

– Инчили уже далеко, – добавила Эстер Кира. – В очередной раз я проявила верность правящему дому. Когда Чикала-заде-паша вернется с границы, скажите, что у его жены случился выкидыш и она умерла. В действительности она не была беременна, а сказала так, чтобы остаться на острове, откуда мужу проще забрать ее. Евнухи-стражи мертвы, так что не проговорятся. Гребцов надо продать и заменить другими, а надсмотрщика тоже пристроить куда-нибудь подальше. Никто больше не знает, что произошло на самом деле, и все вам поверят.

– Султан знает, – возразил Кизляр-ага.

– Скажи ему, что женщина умерла, а евнухи испугались, что их обвинят в ее смерти, разбежались и попрятались. Обязательно пообещай, что все виновные будут наказаны, и он быстро позабудет про это.

– Ты и правда, – кивнул вельможа, – хорошо знаешь обычаи Оттоманской империи.

– Пришлось, – улыбнулась старая дама. – Как-никак успешно веду здесь дела без малого сто лет.

Евнухи встали, их примеру последовал и Эли Кира.

– Прошу простить нас, господин Кира, за вторжение в ваш дом. Нас ввели в заблуждение сообщением, что совершено преступление, в котором участвовала ваша семья. Очень надеюсь, что вы не сочтете это оскорблением и не станете жаловаться султану.

– Нет, – быстро ответил банкир. – Насколько я понял, это было прискорбное недопонимание: вы просто исполняли свой долг.

Кизляр-ага поклонился Эстер Кира и сухо произнес:

– Вы просто невероятная!

Повернувшись, вельможа пошел к выходу, и за ним последовали Хаммид и хозяин дома. После того как банкир вернулся в дом, Кизляр-ага повернулся к Хаммиду:

– Действуй, как она предложила. Если возникнут какие-то вопросы, я тебя прикрою.

– Ты ей веришь?

– И да и нет, – пожал плечами вельможа.

Кизляр-ага забрался в паланкин и дал знак носильщикам отправляться, а вернувшись в новый гарем, решил для себя что влияние Эстер Кира на императорскую семью должно быть прекращено, а сама она, вне всякого сомнения, должна исчезнуть. Даже в своем преклонном возрасте она представляла собой опасность. Кроме того, она была представительницей тех времен, когда султаны Оттоманской империи правили сами, не нуждаясь в советах жен и евнухов, и Кизляр-ага не хотел, чтобы те времена возвратились.