– Тебе надо принять ислам, Инчили, – негромко произнес Хаммид.

Катриона удивленно посмотрела на него своими изумрудными глазами.

– Никогда!

– Не глупи, красавица, – упрекнул ее старший евнух. – Это всего лишь формальность. Правда, шесть раз в день тебе придется опускаться на колени и произносить молитву, а что у тебя на сердце, будешь знать лишь ты сама.

Катриона на минуту задумалась. В словах евнуха был смысл, и, без сомнения, так же рассуждала ее прабабка, поскольку не могла же она быть фавориткой султана и оставаться крещеной христианкой. В конце концов, важно было лишь одно – выжить, чтобы бежать.

– Что ж, хорошо. Я сделаю то, о чем ты просишь.

Сразу после обеда она прошла особое очистительное омовение и была приведена в женскую мечеть, располагавшуюся рядом с особняком визиря, где престарелый муэдзин задал ей какие-то вопросы и она, не задумываясь, на них ответила.

Ближе к вечеру Кэт была официально обращена в мусульманство, но не была посвящена в то, что, как только она вернулась в свои покои, визирь подписал бумаги, сделавшие ее второй женой. В соответствии с мусульманскими законами для этого не требовалось ни ее присутствие, ни даже согласие. Вполне достаточно было разрешения ее законного опекуна, каковым оказался Хаммид, за что и получил приличную сумму золотом.

Когда наступил вечер, Катриона с нетерпением ждала паланкин, в котором ее должны были отнести в лодку визиря. Путешествие по особняку и посещение мечети во второй половине дня обострило у невольницы тягу к свободе, но она пока что решила примириться со своим положением и прекратить сопротивление. Чтобы вернуться к мужу в Италию, ей необходимо было связаться с кем-нибудь из представителей их банка в Константинополе. Но заслужить эту привилегию можно только в том случае, если ей станут доверять, а значит, она сделает вид, что примирилась с судьбой.

Даже верной Сюзан она решила ничего не говорить. Эту тайну Катриона должна хранить до тех пор, пока ее мечты не обретут под собой реальную почву.

– Что-то ты очень серьезна сегодня, Инчили, – услышала она голос Хаммида и вздрогнула от неожиданности. – О чем думаешь, моя красавица? Женщине не к лицу серьезные мысли.

Она засмеялась.

– Ты и вправду застал меня врасплох, но, думаю, ход моих мыслей одобришь. Я решила, что ты прав. Не скажу, что понять это и принять было просто, но я постараюсь. В конце концов, не так уж все страшно. Возможно, со временем я и смогу полюбить своего господина. А ты как думаешь, Хаммид? Не знаешь, что за сюрприз приготовил для меня Чикала-заде?

Хаммиду едва удалось скрыть свой восторг, но ответил он, тщательно подбирая слова:

– Я могу попытаться несколько развеять твои тревоги, если позволишь. Вопрос в том, веришь ли ты мне?

– Конечно, верю.

– Существует весьма древняя форма расслабления и внушения – называется «гипноз». Я введу тебя в транс – состояние полусна-полубодрствования – и внушу определенные мысли. Когда очнешься, ты станешь лучше воспринимать свое положение. Бояться не надо: если ты не захочешь подчиниться моим внушениям, ничего не получится. Сила твоей воли будет тебе в этом случае наилучшей защитой.

– Я согласна, Хаммид, – сказала Катриона, – начинай.

Евнух снял с шеи золотую цепочку с небольшой бриллиантовой подвеской в виде слезы и стал медленно раскачивать перед ее глазами.

– Смотри на эту слезку, Инчили.

– Какая красивая! Переливается всеми цветами радуги.

Голос евнуха успокаивал, и Катриона почувствовала, как нежное тепло медленно обволакивает все ее тело.

– Смотри, смотри на эту слезку, и очень скоро тебе станет так хорошо, так спокойно.

Бриллиант продолжал раскачиваться, веки ее отяжелели, глаза закрывались, а тело стало совершенно невесомым.

– Ты спишь, Инчили?

– Да, Хаммид.

Евнух вытащил из складок своих одежд булавку и, подняв ей ногу, легонько кольнул в пятку. Катриона не проронила ни звука, не отдернула ногу, и евнух, удовлетворенно кивнув, взялся за дело.

– Ты действительно готова подчиниться Чикала-заде как своему хозяину и повелителю?

– Да, Хаммид, я буду стараться изо всех сил, чтобы удовлетворить его.

– Я рад, Инчили, и хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Ты должна следовать только указаниям своего тела, красавица. Позволь своему чудесному телу возобладать над острым умом. Владыка Чикала-заде горячо любит тебя, восхищается тобой и жаждет твоей любви. Разве ты не хочешь доказать ему, что понимаешь это?

Пару секунд она колебалась, словно боролась со своими чувствами, но потом произнесла:

– Да, Хаммид, я покорюсь моему господину.

Евнух довольно улыбнулся.

– Благодарю тебя, дорогая. Я уверен, что вы оба будете очень счастливы, а заодно и я. И еще кое-что. Ты не должна говорить визирю о том, что сейчас происходило.

– Хорошо.

– Вот и замечательно! На счет «три» ты проснешься и будешь готова всю ночь услаждать своего господина. Один… два… три…

Катриона открыла глаза и воскликнула:

– Удивительно! Я спала, но слышала тебя совершенно ясно, а сейчас чувствую себя так, словно только что появилась на свет. Спасибо тебе, Хаммид.

Евнух с улыбкой заметил:

– И опять я должен похвалить тебя за выбор наряда. Ну что, ты готова идти к визирю?

– Да.

Катрионе нравилось носить роскошные одежды знатных дам, и каждый наряд она выбирала самым тщательным образом. Сегодня это был бледно-розовый шелк, прошитый серебряными нитями: кружевная блуза и жакет. Пояс и туфельки украшали серебряные полоски и бирюза. На запястьях нежно позванивали серебряные браслеты, в ушах красовались крупные серьги из резной ляпис-лазури.

Густую массу волос цвета меда Сюзан заплела в большую косу вместе с лазурными ленточками и ниткой мелкого жемчуга. Лицо ее закрывала розовая кисейная вуаль.

Катриона устроилась в паланкине поудобнее, но едва могла усидеть в предвкушении предстоящей прогулки. Носильщики быстро пронесли паланкин по коридорам гарема, пересекли сад и спустились к мраморному причалу, где стояла на якоре лодка визиря.

Впрочем, вряд ли это чудо, позолоченное и расписанное вдоль бортов красным лаком, можно так назвать. Весла через одно были покрыты бледно-голубой эмалью и серебром, а на веслах сидели рабы, все, как один, угольно-черные. Те из них, кому предстояло грести серебряными веслами, были одеты в голубые атласные шаровары с серебряным поясом, а те, что сидели на бледно-голубых, в серебристые шаровары с голубым поясом. Навес над лодкой был раскрашен в красный, золотой, голубой и серебряный цвета и опирался на четыре позолоченных стойки, которые покрывали резные изображения цветов и листьев. Занавеси были сшиты из алой и золотой кисеи, а палуба собрана из розового дерева. Под навесом, среди бессчетного количества подушек всех цветов и размеров, возлежал Чикала-заде в ожидании своей возлюбленной.

Хаммид заботливо помог Катрионе перебраться из паланкина в лодку. Удобно устроившись на подушках рядом с визирем, она подняла на него взгляд и негромко, стараясь придать голосу побольше страсти, произнесла:

– Добрый вечер, мой господин.

Улыбка озарила его лицо.

– Добрый вечер, Инчили.

Повернувшись к командиру гребцов, он кивнул, и лодка медленно отошла от причала, развернулась и двинулась к Черному морю. Солнце еще не опустилось за горизонт, и Катриона могла видеть поросшие летней зеленью холмы, которые поднимались из воды. Небо над ними поражало буйством красок на голубом фоне – розовая, золотая, лиловая, кораллово-красная и темно-пурпурная.

Катриона с таким наслаждением вдыхала свежий морской воздух, что визирь расхохотался.

– Только не говори, возлюбленная, что воздух за пределами моего сада пахнет лучше.

– Это запах свободы, мой повелитель.

Во взоре визиря отразилось беспокойство, но потом он негромко произнес:

– Не спеши так, моя прекрасная плененная голубка. Сегодня я изменил твой скромный статус. Моя жена, Латифа-султан, принцесса Оттоманской империи, дала мне свое разрешение взять себе еще жену, и ею станешь ты. – Глаза Катрионы расширились от удивления, и он, довольный, продолжил: – Я знаю, ты удивлена, как такое могло произойти. Согласно мусульманскому праву, нет необходимости ни в твоем согласии, ни в твоем присутствии. Ты больше не рабыня, моя драгоценная. Неужели ты не рада?

Явно довольный, он смотрел на нее в ожидании ответа.

Кровь бросилась Катрионе в лицо, удары сердца отдавались в ушах, но, приложив массу усилий, она сумела справиться со своими чувствами. Тихим голосом, настолько тихим, что визирю пришлось наклониться к ней, чтобы слышать, она смиренно произнесла:

– Для меня это огромная честь, мой господин.

Больше она не смогла произнести ни слова из страха выказать свои подлинные чувства, но и этого оказалось вполне достаточно. Он притянул ее в свои объятия и завладел губами, послушно открывшимися ему навстречу. Покрыв поцелуями обращенное к нему лицо, он двинулся вниз по стройной колонне ее шеи, направляясь к грудям. Охваченный страстным желанием, он так торопился добраться до ее тела, что порвал ее розовую кружевную блузку. Жадно прильнув губами сначала к одному соску, потом к другому, он умиротворенно вздохнул, довольный, что наконец-то полностью завоевал ее.

– Сегодня мы начинаем с чистого листа, моя драгоценная Инчили, – произнес он своим глубоким, но срывающимся от избытка чувств голосом. – Прошлое умерло, моя прекрасная жена. Теперь нас должно заботить только настоящее и будущее. Взгляни! На небе уже видна луна, а над ней – Венера, планета богини любви! Вскоре мы прибудем на остров Тысячи Цветов, и там, в беседке Звездного Света, проведем ночь блаженства.

Он с обожанием смотрел на нее, и крошечные золотые искры плясали в глубине его серо-голубых глаз.

Катриона не произнесла ни слова в ответ. Опять притянув его голову к своей груди, так чтобы он не мог видеть выражение ее лица, она с трудом подавила страстное желание завыть во весь голос. И как ее прабабке удалось прожить столько лет в этом диком мире? Итак, ее сделали женой, не спросив согласия и даже не потрудившись поставить в известность. Теперь понятно, почему Хаммид так настаивал на том, чтобы она как можно быстрее приняла ислам.

Он притворялся ее другом, убаюкивал ложным чувством безопасности, делая это с целью помочь своему господину. Ну что же, она сыграет в эту игру, но по своим правилам, так что Хаммид ни о чем не догадается. Она справится с ролью второй жены, обожающей супруга, и не позволит одолевавшей ее ярости вырваться наружу. Пусть думают, что смогли усмирить ее и укротить.

Лодка приближалась к причалу на острове, и до Катрионы донесся аромат цветов.

– Господин мой, – сказала она негромко, – мы почти прибыли, и я хотела бы привести в порядок свою одежду, чтобы рабы не увидели то, что им не полагается видеть.

Вздохнув, он поднял голову.

– Мне было так хорошо, возлюбленная.

– Вскоре мы окажемся на брачном ложе, мой господин, и вы сможете опять подремать на вашем любимом месте, – игриво пошутила Катриона.

– Вряд ли получится отдохнуть этой ночью, жена, – возразил он с такой страстью, что она поежилась.

Лодка с легким стуком ткнулась в причал, и гребцы выпрыгнули, чтобы покрепче ее привязать.

– Вы не нужны до утра, – сказал визирь их начальнику. – Присмотрите, чтобы рабов получше устроили, но цепи не снимайте, иначе слишком велико будет искушение бежать. – Склонившись, он протянул руку Катрионе и помог выбраться из лодки. – Сожалею, но нам придется пройтись пешком, любовь моя, но я не хотел в такую ночь тащить с собой еще и кучу рабов с паланкином.

– Мой господин забывает, что перед ним не изнеженная восточная красавица. В моей стране женщины не только ходят пешком, но и ездят верхом. Веди меня, и я последую за тобой.

Они стали подниматься вверх по ступеням, выбитым в скале, и Катрионе остров показался просто высоким утесом. Однако она была приятно удивлена, обнаружив на плоской вершине прекрасный, заботливо возделанный сад, в центре которого красовалась мраморная беседка. Луна светила так ярко, что можно было различить даже некоторые цветы. Катриона узнала дамасские розы и бальзамины, бугенвиллеи, золотые шары, лилии, сладкие ночные фиалки и благоухающий табак. Росли здесь и деревья, ветви которых сгибались под тяжестью созревших груш и персиков, а вокруг небольших журчащих фонтанов стояли кипарисы, сосны и другие декоративные деревья.

– Как все здесь изысканно, – с восторгом произнесла Катриона. – Никогда еще не видела таких чудесных садов.

– Сам разбивал, – гордо похвастался паша.

Она искренне удивилась – надо же: визирь… и сад. С такой стороны она его еще не знала.

– Подобно моему повелителю султану я обучался ремеслу.

И, взяв за руку, он повел Катриону по дорожке, усыпанной белым гравием, к овальному пруду, в котором отражался лунный свет, потом по небольшому решетчатому мосту к беседке из желтоватого мрамора с небольшим портиком с колоннами. Дверь, обитая латунными гвоздями, была открыта, и, оказавшись внутри, Катриона замерла в восхищении.

Стена напротив входа представляла собой ряд окон, стекла в которых удерживались свинцовыми переплетами. Через них был хорошо виден пруд, простирающийся за ним парк и залитое лунным светом море. Пол беседки покрывал громадный ковер, сплетенный из красных, зеленых, золотых и разных оттенков голубого нитей. На стене справа висел шелковый гобелен с изображением персидского сада. В стене слева имелась дверь, а рядом с ней – еще один гобелен: на этом влюбленная пара сидела в саду. В одном углу в окружении множества подушек стоял низкий круглый бронзовый стол. С расписного потолка свисали золотые и серебряные светильники, в которых горело ароматизированное масло.

Но самым впечатляющим предметом здесь была громадная квадратная кровать, установленная в центре на покрытом ковром возвышении. У нее не было ни спинок, ни занавесей: просто ложе с шелковыми простынями и пуховым одеялом. На том же возвышении рядом с кроватью стояли невысокие маленькие столики черного дерева, инкрустированные цветной мозаикой и перламутром, и на них стояли графины с золотистой жидкостью и чаши с фруктами, маслинами и засахаренным миндалем.

Бесшумно приблизившись сзади, визирь обнял ее, обхватив ладонью грудь, и потер большим пальцем сосок.

– Тебе нравится здесь, возлюбленная?

– Все это просто восхитительно! – совершенно искренне ответила Катриона.

– Взгляни лучше вон туда.

Он жестом указал на потолок над кроватью, и, подняв взгляд, она увидела, что потолочные балки поддерживают стеклянный купол, сквозь который открывался великолепный вид на усыпанное звездами небо.

От увиденного у нее даже дыхание перехватило.

– Даже представить не могла, что такое существует. Как это сделано?

– Зачем забивать такими сложностями твою милую головку?

Он развернул ее к себе лицом и поцеловал в кончик носа. Катриона разозлилась, но все же сумела не выказать обиду и прижалась к нему, приглашая к поцелую. Он легонько коснулся ее полуоткрытых губ своими и предложил:

– Давай ляжем в постель, моя возлюбленная.

– Позвольте помочь вам, мой господин?

Катриона обошла визиря сзади и сняла с его плеч безрукавный халат из красной парчи, расшитый золотом. Под ним оказалась шелковая рубашка, вышитая золотом и серебром, голубые шаровары с серебряной каймой, затянутые поясом, украшенным драгоценными камнями. Довершали наряд короткие сапоги красной кожи. Она медленно один за другим сняла с него все предметы одежды, погладив при этом широкую, покрытую густой порослью грудь. Ни у кого из ее мужчин не было подобной растительности, и это ее просто очаровывало.

Обнаженный, он распростерся на постели и потребовал:

– А теперь разденься ты – только медленно и грациозно.

Изумрудные глаза послали ему многообещающий взгляд, и он почувствовал, как шевельнулась его мужская плоть. Она неспешно повела плечами, и ее короткий жакет оказался на полу. Пальцы ее прошлись по розовой блузе из кисеи, расстегивая мелкие жемчужины-пуговицы, но вдруг остановились, словно она передумала. В следующее мгновение Кэт развязала и отбросила пояс, а затем сняла мягкие туфли. Улыбка восторга осветила лицо паши, когда, повернувшись к нему спиной, она сняла блузу. Она слышала, как тяжело он дышит. Развязав поясок, стягивавший ее шелковые шальвары, она позволила им соскользнуть на ковер и, переступив через них, повернулась к нему лицом.

Окинув ее взглядом, он сглотнул и велел:

– Возьми вот тот графин, Инчили, и налей нам по бокалу.

Она подошла к столику и, взяв графин, Кэт почувствовала запах дорогого вина. Удивленная, проговорила:

– Я думала, что такие напитки мусульманам запрещены.

– Если султан употребляет вино, то это разрешено и всем его подданным, а поэтам позволено его воспевать. Вообще-то я придерживаюсь указаний Корана: никогда не пью сам и не позволяю домашним, – но сегодняшняя ночь, возлюбленная, особенная, поэтому не будет большого греха, если мы выпьем по глотку этого сладкого кипрского вина.

Визирь поднял свой бокал и провозгласил:

– За тебя, Инчили. Хоть в моем доме ты будешь второй, зато в моем сердце – первой.

Не отрывая от нее взгляда, он выпил, и Катриона поняла, что тоже должна что-то сказать в ответ на его слова.

– За тебя, мой господин, – подняв свой бокал, заговорила она негромко. – Пока Аллаху угодно видеть меня вашей женой, я буду стараться услаждать вас и во всем угождать.

– Тебе вовсе не нужно называть меня «мой господин», когда мы наедине, возлюбленная. Зови меня Чикой или мужем. Да, лучше мужем! Произнеси это, Инчили! Скажи «муж»! Я хочу это услышать.

«Прости меня, Ботвелл», – сказала она про себя и, глядя прямо в глаза Чикала-заде, произнесла:

– Муж мой!

Глаза визиря полыхнули огнем, и она почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Он улыбнулся ей.

– Ты что-то чувствуешь, не правда ли? Не пугайся: Хаммид добавил в вино что-то такое, благодаря чему мы сможем растянуть удовольствие. Этой ночью мы будем любить друг друга снова и снова.

Она вздрогнула, ужаснувшись тому, что стояло за этими словами. Затем он велел ей опуститься перед ним на колени, а когда она повиновалась, положил руки ей на голову, ухватил за волосы и, чуть надавив, потребовал:

– Вкуси меня, моя сладкая, как я вкушал и еще вкушу тебя.

Сердце ее забилось как барабан, когда перед ней появилась подрагивающая мужская плоть, выступавшая из густой поросли жестких черных волос.

– Повинуйся мне! – резко прозвучал его голос.

Дрожащей рукой она обхватила его мужское достоинство, лизнула кончик, а потом, поняв, что другого выхода у нее нет, обхватила его горячими губами и стала сосать.

– Аллах! О Аллах! – зарычал он от восторга.

Через несколько минут он поднял ее и опрокинул на постель. Его губы тут же завладели ее ртом, и по мере того как все более страстными становились поцелуи, Катриона чувствовала, как все ее тело будто охватывает пламя. Его прикосновения так возбудили ее, что она потеряла всякий контроль, стала извиваться под ним, как сумасшедшая, издавая дикие крики и стоны. Его длинные опытные пальцы искусно ласкали ее лоно, разжигая желание, и она молила его усилить ласки, выгибалась всем телом, помогая ему добраться до самых заветных уголков, чтобы открыть ей еще неизведанные удовольствия. Хаммид постарался на славу – и внушением, и снадобьем, добавленным в вино, – довел ее до неистовства.

– Ты подобен быку, муж мой! Мощному черному быку! – выдохнула Кэт.

Серо-голубые глаза сверкнули в ответ:

– А ты, возлюбленная, подобна подруге быка – нежной золотой телочке. Встань скорее на колени, обопрись на локти, и я буду любить тебя, как бык любит телочку.

Он быстро повернул ее на живот, поставил в кровати на колени, оседлал и тут же испустил вздох наслаждения: Инчили ждала его, жаркое и влажное тепло обволокло его, свисавшие груди затрепетали под ласками его рук. Она задыхалась от восторга, пока он скакал на ней, издавая гортанные крики, и она тоже кричала от волн наслаждения, накатывавшихся одна за другой. Этому, казалось, не будет конца. Совершенно неистощимый, он вонзался в нее все глубже и глубже, снова и снова, пока сознание не покинуло ее.

Когда Катриона очнулась, он перевернул ее на спину и с тревогой посмотрел в лицо. Она подняла тонкую руку, нежно погладила его по щеке и слабым голосом сказала:

– Все хорошо… Чика.

И тут же почувствовала, как он опять разводит ей ноги. Над ними медленно скользила луна, оставляя после себя бездонное черное небо.