Праздничные дни миновали, и глубочайшая зима окутала страну. Дети Катрионы уже давно вернулись в Гленкирк. Королю было известно, что Ботвелл нашел убежище у Гордонов, но о том, что графиня Гленкирк в настоящее время живет там же, ему не доложили. Джеймс отправил графу Хантли послание, в котором надменно пообещал полное прощение, если выдаст Ботвелла, приговоренного к казни. Великий горский вождь распорядился накормить королевского гонца и устроить на ночь, а на следующее утро велел привести к нему в кабинет.

– Я хочу, чтобы его величество знал, что эти слова лично от меня, – спокойно сообщил он гонцу. – Я не верю, чтобы Джеймс мог предложить мне, пусть даже намеком, нарушить законы гостеприимства, поэтому очень сомневаюсь, что это письмо послано им. – Граф Хантли аккуратно разорвал пергамент и, вручив королевскому гонцу, добавил: – Я возвращаю это его величеству для того, чтобы помочь выследить наглого предателя, который столь беспардонно использует королевское имя для собственных низменных целей.

Ботвелл, узнав об отважном поступке Хантли, поблагодарил лорда за находчивость, но сказал:

– Похоже, мне пора ехать. Если Джеймс задумал избавиться от меня, надежды больше нет. Мейтленд решит, что выиграл. – При этих словах Ботвелл жестко засмеялся. – Если он искренне полагает, что, сломав хребет аристократии, придет к власти, то он еще больший дурак, чем о нем думают. Те суровые люди, которые воспитывали короля, добились гораздо лучших успехов, чем осознают это. Джейми трусоват и суеверен, но в этой стране королем будет только он! Помяни мое слово!

– Подожди хотя бы до весны, – попытался урезонить его Джордж Гордон. – Здесь же с тобой Кэт. Она хоть и отважная, эта графиня Гленкирк, но твой отъезд разобьет ей сердце.

Ботвеллу не надо было напоминать об этом. Они с Катрионой жили в каком-то нереальном мире, представляя себя нормальной семьей. Она еще спала, когда он вышел из спальни, чтобы поговорить с Хантли, но теперь, наверное, проснулась.

Она действительно не спала, а стояла, склонившись над тазиком в приступе рвоты. Ботвелл вытер ей лицо влажным полотенцем и прижал ее к себе.

– Мне следовало бы отшлепать тебя за такое. – Катриона ничего не ответила, и он продолжил: – Моя глупая, глупая возлюбленная! Неужели ты сошла с ума? Ты же не сможешь принести этого ребенка Гленкирку. Думаешь, он придет в восторг, когда увидит тебя с животом, который появился в его отсутствие?

– Ребенок мой! – заявила Кэт, яростно глядя на Ботвелла.

– Этот ребенок наш – твой и мой, – в этом не может быть никаких сомнений. Господи! Патрик гордец, каких поискать, и никогда не примет его.

– Еще как примет! – произнесла она уверенно. – Он мой должник!

– Боже мой! – изумился Ботвелл. – Ты хочешь сказать, что намерена заставить его всю жизнь расплачиваться за одну лишь ночь? Неужели он был недостаточно наказан?

– Нет! – яростно бросила она ему в лицо. – Со временем, возможно, я и прощу, но никогда не забуду. Никогда! Эта «одна лишь ночь», как ты выразился, стоила мне всего – счастья, душевного покоя. Да и что я значу во всех этих ваших играх? О боже! Ведь все это так просто для вас, мужчин, с этой вашей гордостью и проклятым кодексом чести! Это вы трое меня уничтожили. Патрик воспользовался мной, как обычной шлюхой, чтобы удовлетворить свою раненую гордость, и я, как ожидалось, должна еще быть ему благодарна за то, что принял меня обратно. Джеймс осквернил меня, и я никогда не смогу смыть это позорное пятно. А ты? Что изначально привлекло тебя во мне? То, что меня возжелал сам король? Поэтому вы и обратили на меня внимание, милорд? Вам было угодно переплюнуть короля? Еще одна победа над трусливым суеверным мальчиком, вашим кузеном?

Ей хотелось причинить ему такую же боль, как все они причиняли ей, но не успела она еще как следует осознать происходящее, как его большая ладонь взметнулась и отвесила ей ощутимую пощечину. На глаза у нее навернулись слезы, однако она не издала ни звука, лишь осторожно прикоснулась дрожащими пальцами к щеке. В голове у нее звенело от удара, но она все равно почувствовала, как его сильные пальцы впились в нежную плоть ее рук, и расслышала голос:

– Я люблю тебя! Как только увидел, сразу полюбил, но ведь ты была добродетельной графиней, и я уважал твою добродетель. Пойми: я соблазнял лишь тех женщин, которые желали, чтобы их соблазнили. И когда Джейми похвастался, что все-таки затащил тебя в свою постель, мне стало стыдно за него, но едва представив, какой стыд должна чувствовать ты, я испытал боль. После того как эти два чудовища поиздевались над тобой, я лишь воспользовался шансом, предоставленным мне самой судьбой. Я люблю тебя! Ты избалованная, упрямая, но я люблю тебя, Кэт! Мне невыносимо оставлять тебя, зная, что в животе твоем мой ребенок… – Он было замолчал, но потом, взяв ее двумя пальцами за подбородок, повернул лицом к себе: – Но зачем, дорогая? Зачем ты сделала это?

– Затем, что мне непереносима сама мысль, что нам придется расстаться навсегда. Неужели ты думаешь, что, когда я спокойно заживу в Гленкирке, мне будет легче? Боже мой, Ботвелл! Мне станет куда труднее, поскольку я не буду знать, где ты, грозит ли тебе опасность, есть ли у тебя все необходимое. На сей раз, когда мы расстанемся, буду знать, что больше не увижу тебя никогда. Ребенок по крайней мере даст мне хоть какую-то надежду. Он будет как напоминание о нашей любви, не позволит погрузиться в мир мрака, чтобы избежать той действительности, которая будет окружать меня, поможет сохранить рассудок.

– Если Гленкирк не позволит оставить ребенка в поместье, отправь его ко мне. Да, это непросто, но меня будет утешать сознание, что сын со мной, пусть и в изгнании, и на нем не лежит печать бастарда. Я по всей форме признаю его, так что он сможет носить мое имя.

Она рассмеялась.

– Что может быть нелепее, мой галантный любовник, чем скитаться по Европе с младенцем на руках? Кроме того, милорд, на сей раз я ношу девочку, потому что мне чертовски плохо, как было в начале беременностей моими дочерьми! – На ее глаза на мгновение снова навернулись слезы. – Однажды в Эрмитаже, когда Бесс была недопустимо груба с тобой, ты обещал, что когда-нибудь мы обзаведемся собственной дочкой. И вот теперь она у нас есть, так что будет кому утешать меня в моем одиночестве.

– А я никогда ее не увижу, – произнес Френсис печально.

– Каждый год я буду посылать тебе ее миниатюрные портреты, так что ты сможешь видеть, как она растет.

– Это лишь малое утешение, дорогая, ведь ребенка-то я никогда не подержу на руках. Мне и так тяжело оставлять тебя, но теперь… – Он помолчал. – Я не очень беспокоюсь насчет близнецов, поскольку Гленкирк считает их своими и они вырастут как Лесли, но эта бедная малышка… – Положив свою большую ладонь Катрионе на живот, Френсис с горечью спросил: – Кто будет оберегать мою маленькую девочку?

– Я, – твердо сказала Катриона. – Никто не посмеет обидеть нашу дочь. Заверяю тебя!

– Будь я Патриком Лесли, – тихо произнес Ботвелл, – я, вероятнее всего, просто убил бы тебя.

– Граф Ботвелл мог бы убить свою неверную жену, но граф Гленкирк никогда этого не сделает, он слишком хорошо воспитан.

– А я – нет? – Френсис весело приподнял бровь.

– Нет, ты – нет! Если бы ты был лучше воспитан, то не влез бы в эту бучу с королем! Но только, любимый, не меняйся, потому что я люблю тебя именно таким!

Он усмехнулся, но вскоре опять стал серьезен.

– Не слишком-то дави на Гленкирка, Кэт. Он любит тебя, и мучается виной за то, что сделал с тобой, но тем не менее остается мужчиной, а ты хочешь заставить его проглотить такой изрядный кусок, который, боюсь, не пролезет ему в горло.

Кэт молча кивнула, но у Ботвелла появилось странное ощущение, что она намерена проявить безрассудство.

Беременность, похоже, ее немного успокоила, хотя время их расставания и приближалось, в то время как с Ботвеллом происходило прямо противоположное. Его очень беспокоило, как она будет без него. К тому же они постоянно спорили о деньгах.

Будучи единоличной владелицей огромного состояния, она с готовностью передала бы все средства в распоряжение Ботвелла, но он, бедный, но гордый, не желал у нее ничего брать.

– Да ты просто глупец! – не выдержала, наконец, Кэт. – С пустыми карманами ты будешь так же беспомощен, как жук, опрокинутый на спину!

– Как-нибудь выкручусь!

– Ах, Ботвелл! Франция – далеко не Шотландия или Англия. Там нет настоящих друзей, которые могли бы тебя укрыть. Понадобятся деньги, чтобы просто жить, что-то есть. Пожалуйста, позволь мне помочь. Эти деньги не принадлежат Патрику. Их мне оставила мать. Пожалуйста, позволь мне дать распоряжение мистеру Кира перевести их на твое имя в парижский банк.

– Нет, дорогая, – негромко произнес Френсис, до глубины души тронутый ее заботой. – Я уже говорил, повторю еще раз: не возьму у тебя ни пенни именно потому, что люблю. Не хочу, чтобы на скрижалях истории было записано, что Френсис Стюарт-Хепберн любил деньги графини Гленкирк больше, чем саму графиню.

– Увы, историю не интересуют влюбленные женщины, так что мое имя умрет вместе со мной. – Она в упор посмотрела на него. – О господи, Френсис, как же ты будешь жить?

– Буду зарабатывать своей шпагой. Французским королям тоже нужна охрана, так что себе на кров и еду я заработаю. Не волнуйся, любовь моя, как-нибудь устроюсь.

– Трудно поверить, – задумчиво проговорила Катриона, – чтобы у владельца Эрмитажа, Келсо, Колдингема, Лиддисдейла и Крайтона были столь малые запросы – лишь кров и еда.

– Вполне достаточно для начала, а там уж я устрою себе вполне удобную жизнь. Способы найдутся.

– Ну да! – внезапно разъярилась Кэт. – Готова поспорить, устроившись между ног какой-нибудь перезревшей герцогини.

Склонившись к ней, он рассмеялся.

– Возможно и так. Любовь ко мне тебя ослепляет и не позволяет видеть, что я совершенно безжалостен.

– Возьми деньги, Френсис, умоляю!

– Нет, Катриона, нет.

Она поняла, что проиграла и спорить дальше бесполезно, тем не менее дала себе клятву поручить банку выдавать Ботвеллу необходимые суммы, если он за ними обратится, а король Франции получит крупную взятку, которая обеспечит Френсису хороший прием и безопасность.

Тем временем в Эдинбурге король попытался подкупить одного торговца из близких друзей Ботвелла, мистера Теннанта, чтобы выдал местонахождение графа, но тот, напротив, нанял судно, чтобы помочь ему перебраться во Францию. Оно должно было ждать Ботвелла у мыса Раттрей 18 апреля.

Хоть Ботвелл и протестовал, Катриона все равно поехала верхом проводить его.

– Ничего не случится, – заверила она Френсиса. – Я чувствую себя нормально. А на ночь перед выходом в море нас приютят в аббатстве – я договорилась.

Во время прощания Генриетта шепнула Катрионе:

– Моя служанка Нора сказала, что Гленкирк три дня назад вернулся домой.

– Никому ничего не говори, – шепотом попросила подругу Катриона, и та кивнула в ответ.

В сопровождении отряда слуг Хантли они выехали верхом к побережью и к концу дня добрались до аббатства. Настоятель очень нервничал, когда вышел им навстречу, ведь король мог узнать, что он дал приют графу Ботвеллу. И если бы не долг перед его другом Чарлзом Лесли, вряд ли аббат согласился бы приютить даже на одну ночь графиню Гленкирк и ее печально известного любовника.

Устроившись в отведенной им аббатом комнате для странников, Катриона предложила Ботвеллу:

– Давай этой ночью не будем спать – отоспимся потом, когда останемся в одиночестве.

Ботвелл понял ее и прижал к себе, чтобы она не увидела его слез. Все последнее время Катриона возводила защитную стену вокруг своих чувств, чтобы не устраивать душераздирающих сцен, и за это он был ей благодарен: прояви она хоть малейшую слабость, он не смог бы ее оставить, точно так же как не смог бы жить, зная, что стал причиной разорения ее рода. Для Френсиса Стюарта-Хепберна понятие чести не было пустыми словами.

Всю ночь они просидели обнявшись перед горящим камином, вспоминая, размышляя, мечтая, и лишь перед рассветом занялись любовью. В последний раз его руки нежно ласкали ее тело, доводя ее до страстной дрожи, в последний раз она ощутила в себе его мужскую твердость и полностью отдалась тому блаженству, которое он ей всегда доставлял. А потом, когда все закончилось, он склонился и нежно поцеловал ее чуть подрагивающий живот.

Из аббатства они выехали, едва рассвело, и с первыми лучами солнца достигли побережья. Со скалы мыса Раттрей далеко в море была видна черная точка на фоне светлеющего неба. Услышав условный сигнал, они спустились вниз и рассмотрели небольшое суденышко, направлявшееся к берегу. Люди Гордона незаметно рассредоточились вдоль берега.

Катриона и Ботвелл стояли лицом к морю. Он приобнял ее за плечи, но она даже не почувствовала. Тогда он повернул ее лицом к себе и, сняв с пальца перстень с сапфиром, на котором красовался золотой лев, протянул ей.

– Отдай его нашей дочери, когда вырастет.

Катриона молча кивнула и спрятала перстень в кошелек. Он нежно коснулся ее щеки и добавил:

– У меня больше никого не будет, Кэт, да никогда никого и не было. Ты ведь знаешь это.

– Да, Френсис, – с трудом выговорила Катриона.

– Не грусти, любовь моя: у Гленкирка ты будешь в полной безопасности.

Он порывисто заключил ее в объятия и в последний раз завладел губами, которые так любил. Она едва не лишилась чувств, когда его напряженный язык проник к ней в рот, все тело протестовало против уготованной ему судьбе. Ни он, ни она не могли представить, что поцелуй может быть одновременно таким сладким и таким горьким. Они не могли разомкнуть объятий до тех пор, пока не услышали тревожный голос одного из гребцов:

– Милорд, нам надо спешить! Скоро прилив, и выйти из гавани будет сложно.

С трудом Ботвелл оторвался от Катрионы, но его темно-синие глаза ни на секунду не отпускали ее изумрудного взгляда.

– Прощай, моя возлюбленная!

– Счастливого пути, мой дорогой, мой единственный…

Он повернулся и, утопая в песке, бросился бежать к лодке.

– Френсис!

Будто споткнувшись, он обернулся и увидел, что она тоже бежит к лодке, протягивая к нему руки.

– Я люблю тебя, Ботвелл! Кроме тебя, у меня тоже никого больше не будет. Никого и никогда!

Он нежно улыбнулся ей.

– Я знаю, Катриона, и всегда знал. А теперь, любовь моя, подари мне улыбку – одну из тех, что навсегда пленили меня.

Это далось ей непросто, но все же, когда лодка двинулась от берега и их руки разъединились, она ослепительно улыбалась.

– Я всегда буду любить тебя, Катриона Майри! – донеслись до нее его последние слова.

Она стояла на влажном песке в холоде апрельского утра и провожала взглядом утлое суденышко до тех пор, пока оно не подошло к кораблю и Френсис благополучно не поднялся на борт. Вот матросы подняли якорь, паруса поймали ветер, и судно стало медленно удаляться. Кэт все смотрела, пока глаза не начали слезиться от ветра, а судно не уменьшилось до крошечной точки, и затем вообще исчезло. Она даже не замечала, что сапоги уже давно лижут морские волны.

Внезапно за спиной раздался до боли знакомый негромкий голос:

– Пойдемте, мадам! Пора возвращаться домой.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу со своим мужем. Смерив ее ледяным взглядом, он грубо сорвал с нее накидку и с отвращением посмотрел на выступающий живот. Последовал удар такой силы, что она рухнула на колени. Обхватив руками живот, Кэт вскинула вызывающий взгляд и выкрикнула:

– Только посмей навредить ребенку, и, Бог свидетель, я последую за его отцом, а тебе придется разбираться с Джеймсом Стюартом один на один!

Грубо подняв ее на ноги, граф прорычал:

– Я позволил тебе, шлюхе, встретиться со своим любовником, но я никогда не признаю его ублюдка! Когда ты родишь, он исчезнет!

– И я вместе с ним. Если бы ты защитил меня от домогательств короля, я осталась бы верной и преданной женой и никогда не посмотрела бы на Френсиса. Но я влюбилась и ношу его ребенка. Если попытаешься его забрать, сначала тебе придется меня убить! – Ее гневный монолог походил на истерику. – Меня вынудили отказаться от своего счастья в угоду этим проклятым Лесли! Теперь ты хочешь лишить меня единственного, что у меня осталось от Френсиса? Господь свидетель, ты чудовище! Как же я тебя ненавижу!

Гленкирк яростно встряхнул ее, больно вонзив пальцы в плечо, и прошипел сквозь зубы:

– Придите в себя, мадам! Нет никакой необходимости оповещать о наших разногласиях всю округу. Продолжим наше обсуждение дома.

Она вырвалась из его рук.

– Здесь нечего обсуждать!

Кэт резко вернулась и быстро зашагала по тропинке к вершине нависавшей над морем скалы, где терпеливо ждала ее лошадь. Поднимаясь, она вдруг осознала, что людей Гордонов нет – осталась лишь ее охрана. Внезапно на нее навалилась такая усталость, что она едва не споткнулась. Сильная рука поддержала ее под локоть, и жесткий голос приказал:

– Держитесь, мадам. Негоже ботвелловской шлюхе падать, вдруг разобьете свое смазливое личико. Отсюда мы едем прямо в Гленкирк.

Кэт пришла в ужас:

– Но это же почти три дня пути!

– Именно так!

– Не надейся, ни меня, ни ребенка этим не убьешь, Гленкирк!

Он ничего не ответил, но сесть в седло помог.

Измученная и физически, и морально, Катриона нуждалась в отдыхе, но граф делал лишь краткие остановки, чтобы накормить и напоить лошадей и дать возможность справить нужду и размяться своим людям. С каждой милей она бледнела все больше, и наконец не выдержал даже Конелл:

– Смилуйтесь, сэр! Ведь вы же убьете ее. Позвольте ей немного отдохнуть!

Но не успел граф произнести хоть слово, Катриона заявила:

– Нет! Мы едем прямо в Гленкирк!

Патрик зло взглянул на нее и отрезал:

– Здесь решения принимаю я!

– Да пошел ты к черту! – буркнула безразлично Кэт и пришпорила коня.

Когда они наконец добрались до Гленкирка, она все же приняла от него помощь и сошла с коня, затем быстро прошла в свои апартаменты и только там позволила себе расслабиться, едва не рухнув на пол. Сознание покинуло ее, и она провалилась в блаженное забытье.

Графиня так никогда и не узнала, что все то время, пока она металась в бреду, о ней заботился сам Патрик, не подпуская больше никого. По ее бессвязным репликам он с ужасом осознал, какую боль причинили ей они, все трое, включая Ботвелла. Катриона в забытьи снова и снова переживала все случившееся, и, сидя рядом с ее постелью, он тоже был вынужден переживать это. На какое-то время она вернула его в те первые дни их супружества, когда она в смущении подарила ему свою девственность, а затем яростно билась за свои права.

Куда более шокирующим открытием, к которому граф не был готов, стало известие о том, что проделывал с ней король. Слушая ее мольбы не подвергать ее извращениям, он испытал бессильный гнев. Джеймс все-таки принудил ее. А затем он увидел все, что они вместе с ней проделали, глазами жертвы и пришел в ужас. Кэт вдруг села в постели и, устремив на него бессмысленный взгляд, протянула к нему руки – умоляя не подвергать ее позору. Гленкирк был опустошен.

Но самой ужасной для него оказалась та ночь, когда он был вынужден слушать о любви своей жены к Ботвеллу. Когда она говорила о нем, то преображалась настолько, что становилась неузнаваемой. Ее прекрасное лицо словно разглаживалось, успокаивалось. Было и так ясно, что они с Ботвеллом обожали друг друга, а вот узнать, что только он, Френсис Стюарт-Хепберн, мог удовлетворить Катриону, было нестерпимо больно.

Его тронуло то обстоятельство, что она пыталась отдать Ботвеллу свое состояние, а когда он узнал, что пограничный лорд отказался, то проникся к нему уважением. А еще ему в голову пришла странная мысль: если бы они не любили одну и ту же женщину, то вполне могли бы стать друзьями.

Лишь одно обстоятельство так и осталось тайной – рождение близнецов. Даже в полубессознательном состоянии Катриона оберегала своих детей.

Через несколько дней она пришла наконец в чувство и первым делом испуганно ощупала живот.

– Не переживай: в порядке твой ублюдок, – резко произнес Гленкирк и вышел, оставив ее на попечении служанок.

Крепкий молодой организм Катрионы быстро набирал силы. Скоро вернулся здоровый цвет лица, а тело с каждой неделей становилось все свежее и полнее. Все свое время она теперь проводила с детьми или отдыхала. Одна лишь Бесс была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что на сей раз ребенок, которого носит мать, не от ее отца, – однако воевать больше не хотела. Чтобы их отношения стали более теплыми, она попросила Кэт взять ее в крестные матери к новорожденному, на что та, польщенная, тут же согласилась.

Мег, не в силах сделать выбор между своим упрямым сыном и столь же своенравной невесткой, в конце концов отправилась навестить семью младшего сына, предоставив возможность Кэт и Патрику решать свои проблемы самостоятельно.

Граф Гленкирк обращался с женой с холодной вежливостью. Катриона отвечала мужу тем же. Поскольку их связывали узы церкви и королевского приказа, разрешение ситуации казалось невозможным.

В середине августа 1595 года графиня Гленкирк разрешилась своим девятым ребенком – девочкой. На следующий день, опершись на обшитые кружевами подушки, она сидела в постели, принимала поздравления от семьи. Граф Гленкирк навестил жену лишь ближе к вечеру.

Она уже и не надеялась увидеть его сегодня, и, оставшись в спальне одна, кормила дочь. Он остановился в дверном проеме, глядя на нее, и на какое-то мгновение глаза его потеплели. Она подняла голову, и их взгляды встретились.

– Можно мне войти, Кэт?

Она кивнула, и, подвинув кресло к ее постели, он сел и стал смотреть, как ребенок энергично сосет упругую грудь. Вскоре девочка наелась и задремала. Прежде чем Катриона успела как-то среагировать, Гленкирк забрал у нее ребенка, и, покачивая на сгибе локтя, принялся рассматривать крошечное личико в форме сердечка, обрамленное влажными золотисто-каштановыми кудряшками. Густые темные ресницы полумесяцами лежали на пухлых розовых щечках. Он достаточно видел младенцев, чтобы понять: малышка станет настоящей красавицей.

– Как ты хочешь назвать ее?

– Пока не знаю, не думала…

– Вероятно, это наш последний ребенок, поэтому я бы хотел назвать его сам, – неожиданно заявил Гленкирк.

От удивления она едва не лишилась дара речи, но потом все же нерешительно осведомилась:

– И как бы ты хотел ее назвать?

– Френсис, – сказал он негромко и твердо повторил: – Ее будут звать Френсис Лесли.

На какой-то краткий миг она не могла поверить своим ушам, но взгляд его внезапно потеплел, и он с улыбкой сказал:

– Я не буду просить у тебя прощения: прошлого не забыть и не изменить, – но допустить, чтобы Джеймс Стюарт разрушил нашу семью, как поступил с Ботвеллом, не могу. Я знаю, что ты никогда не полюбишь меня снова, но, может, нам стоит попытаться стать друзьями? Я никогда не переставал любить тебя, милая, и вряд ли перестану.

Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как внутри что-то до боли сжалось. В горле застрял комок, а на глаза навернулись слезы. Протянув руку, она взяла его ладонь и прижала к своей щеке, затем подняла на него взгляд сверкающих изумрудами глаз и тихо произнесла:

– Ботвелл был прав, когда сказал, что у тебя мы будем в безопасности.

Гленкирк положил спящую малышку в колыбельку, вернулся к постели и взял обе руки жены в свои.

– Я гораздо счастливее его, дорогая, ведь судьба дала мне еще один шанс.

Он снова улыбнулся, и Катриона ответила ему улыбкой. Да, ради своей дочери и собственной безопасности она готова забыть обиды, сколько бы ни длилась ее жизнь, но Френсиса Стюарта-Хепберна, пограничного лорда, некоронованного короля Шотландии и возлюбленного, никогда не забудет. Неистовый Ботвелл всегда будет жить в тайном уголке ее сердца.