Отказаться занимать свои мысли какой-то идеей, равно как отказаться занимать сказками свою малолетнюю племянницу или занимать беседой стаю гиен – крайне опасно. Если отказаться занимать сказками маленькую племянницу, малютка может соскучиться и в поисках занятий куда-нибудь забрести и свалиться в колодец. Если отказаться занимать беседой стаю гиен, они тоже могут соскучиться и в поисках занятий сожрать вас. Но чтобы отказаться занимать свои мысли чужой идеей (а если выразиться менее вычурно, то просто отказаться обдумать ее), вам потребуется куда больше храбрости, чем для встречи с кровожадными животными или с огорченными родителями, обнаружившими свое дитя на дне колодца. Ведь совершенно неизвестно, куда могут завести ничем не занятые мысли, особенно если они родились в мозгу безжалостного негодяя.

– Мне наплевать, что говорит этот кошмарный тип, – сказала своим младшим Вайолет, когда шлепанье пластиковых башмаков Детектива Дюпена затихло вдали. – Мы и не подумаем выбирать, кто из нас спасется, а кто сгорит на костре. Я наотрез отказываюсь занимать свои мысли таким предложением.

– Но что же нам делать? – спросил Клаус. – Попытаться сообщить мистеру По?

– Мистер По нам не поможет, – ответила Вайолет. – Он сочтет, что мы губим репутацию его банка. Нет, мы должны бежать.

– Фрульк! – заметила Солнышко.

– Я знаю, мы в тюремной камере, – продолжала Вайолет, – но наверняка должен же найтись какой-то способ убежать отсюда.

– Вайолет достала из кармана ленту и завязала волосы. Пальцы ее при этом слегка дрожали. Старшая из Бодлеров говорила уверенным тоном, но в душе у нее вовсе не было уверенности. Камеры строятся с таким расчетом, чтобы человек не мог выбраться из нее сам, и Вайолет вовсе не была уверена, что ей удастся изобрести что-то такое, с помощью чего Бодлеры оказались бы на свободе. Но едва Вайолет убрала волосы наверх, ее изобретательский мозг заработал в полную силу, и Вайолет начала оглядывать камеру в поисках пути к спасению. Сперва она осмотрела дверь, обследуя дюйм за дюймом.

– А ты не могла бы опять изобрести отмычку? – с надеждой спросил Клаус. – Ты сделала превосходную отмычку, когда мы жили у Дяди Монти.

– На этот раз не выйдет, – отозвалась Вайолет. – Дверь отпирается снаружи, отмычка тут не поможет. – Она прикрыла глаза, напряженно думая, а затем уставилась на маленькое окошко с решеткой. Младшие проследили за ее взглядом, то есть «тоже посмотрели на окошко, пытаясь придумать что-нибудь полезное».

– Бойклио? – вопросительно проговорила Солнышко, что означало «А ты могла бы еще раз сделать паяльные лампы и расплавить прутья? Ты сделала превосходные паяльники, когда мы жили у Скволоров».

– На этот раз они ни к чему, – ответила Вайолет. – Даже если я встану на скамью, а Клаус встанет мне на плечи, а ты – на плечи Клаусу, мы, может, и достанем до окна. Но даже если расплавить прутья, окошко все равно такое маленькое, что в него не пролезет даже Солнышко.

– Но Солнышко могла бы крикнуть в окошко, – предположил Клаус, – и привлечь чье-нибудь внимание, и тот бы пришел и спас нас.

– По законам психологии толпы все жители Г. П. В. считают нас преступниками, – напомнила Вайолет. – Никто не станет помогать обвиненной в убийстве и ее сообщникам. – Вайолет снова закрыла глаза и сосредоточилась. Потом вдруг встала на колени и принялась тщательно осматривать деревянную скамейку. – Дьявол!

Клаус дернулся:

– Олаф?!

– Я не его имела в виду, – успокоила брата Вайолет, – просто у меня нечаянно вырвалось. Я надеялась, что скамейка сделана из досок, скрепленных шурупами или гвоздями. Шурупы и гвозди очень полезны, когда что-то изобретаешь. Но эта скамья – сплошная, она вырезана из цельного куска, и это неудобно. – Вайолет со вздохом уселась на сплошную, из цельного куска дерева скамью. – Не знаю, как и быть, – призналась она.

Клаус и Солнышко со страхом посмотрели друг на друга.

– Ты наверняка что-нибудь придумаешь, – сказал Клаус.

– А может быть, ты что-нибудь придумаешь? – Вайолет поглядела на брата. – Вдруг нам пригодится что-нибудь из того, что ты читал.

Наступила очередь Клауса прикрыть глаза и сосредоточиться.

– Если наклонить скамью, – проговорил он после недолгого молчания, – получится трап. Древние египтяне использовали трапы, когда строили пирамиды.

– Но мы не собираемся строить пирамиды! – с раздражением воскликнула Вайолет. – Мы хотим убежать из тюрьмы!

– Но я же пытаюсь помочь! – выкрикнул Клаус. – Если бы не ты со своей дурацкой лентой, нас бы не арестовали!

– Если бы не твои дурацкие очки, – огрызнулась Вайолет, – мы бы не оказались в тюрьме!

– Стоп! – крикнула Солнышко.

Вайолет с Клаусом еще с минуту сердито сверкали друг на друга глазами, но потом вздохнули, и Вайолет подвинулась на скамье, освобождая место для младших.

– Садитесь, – хмуро сказала она. – Извини, Клаус, что накричала на тебя. Ты, конечно, не виноват, что мы оказались здесь.

– Ты тоже не виновата, – отозвался Клаус. – Я просто расстроен. Всего несколько часов назад мы воображали, что скоро найдем Квегмайров и освободим Жака.

– Но мы опоздали и не спасли его. – Вайолет вздрогнула. – Не знаю, кто он был и почему у него татуировка, но знаю одно: он не был Графом Олафом.

– Может, он работал у Графа Олафа? – предположил Клаус. – Он сказал, что татуировка у него из-за профессии. Как ты думаешь, не мог он быть участником олафовской театральной труппы?

– Вряд ли, – ответила Вайолет. – Ведь больше ни у кого из сообщников Олафа нет такой татуировки. Будь он жив, он открыл бы нам эту тайну.

– Перег, – проговорила Солнышко, что значило «А будь тут Квегмайры, они открыли бы нам другую тайну – что такое Г. П. В.».

– Словом, мы нуждаемся в деус экс махина, – заключил Клаус.

– Кто это? – спросила Вайолет.

– Не кто, а что. «Deus ex machina» – латинское выражение и значит «бог из машины», то есть неожиданное появление чего-то очень нужного, когда уже совсем отчаялся. Нам необходимо вырвать тройняшек из рук злодея и разгадать окружающую нас зловещую тайну. Но мы заперты в самой грязной камере городской тюрьмы, и завтра днем нас должны сжечь на костре. Сейчас самое время, чтобы неожиданно появилось что-то очень нужное.

В тот же момент раздался стук в дверь и звук отпираемого замка. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и на пороге Камеры люкс показалась капитан Люсиана. Она злобно скалилась из-под забрала и протягивала одной рукой каравай хлеба, а другой – кувшин с водой.

– Сама бы я вам этого ни за что не дала, – сказала она, – но, согласно правилу номер сто сорок один, всем заключенным полагается хлеб и вода, поэтому получайте. – Начальник полиции сунула Вайолет хлеб и кувшин, захлопнула дверь и опять заперла ее. Вайолет поглядела на хлеб, неаппетитный и похожий на губку, а потом на кувшин с изображением семи ворон, летящих кружком.

– По крайней мере, хоть какое-то питание, – проговорила она. – Чтобы мозг работал, необходима пища и вода.

Она протянула кувшин Солнышку, а хлеб Клаусу, и тот долго-долго смотрел на хлеб. Затем он обернулся к сестрам, и они увидели в его глазах слезы.

– Я только что вспомнил, – сказал он тихо и печально. – Сегодня мой день рождения. Мне сегодня исполняется тринадцать.

Вайолет положила брату руку на плечо.

– Ох, Клаус, – сказала она. – И правда твой день рождения. Мы совсем про это забыли.

– Я и сам забыл, только сейчас вспомнил. Почему-то хлеб напомнил мне о моем двенадцатилетии, родители тогда испекли хлебный пудинг.

Вайолет поставила кувшин на пол и села рядом с Клаусом.

– Помню. – Она улыбнулась. – Это был худший десерт, какой мы ели.

– Вом, – согласилась Солнышко.

– Они пробовали новый рецепт, – продолжал Клаус. – Им хотелось приготовить что-то особенное, но пудинг получился горелый, кислый и сырой, и они пообещали, что на следующий год, когда мне стукнет тринадцать, я получу вкуснейший десерт на свете. – Клаус взглянул на сестру и снял очки, чтобы вытереть слезы. – Я не хочу показаться избалованным, – сказал он, – но все-таки я надеялся, что получу что-то повкуснее, чем хлеб и вода в Камере люкс в тюрьме Города Почитателей Ворон.

– Чифт, – произнесла Солнышко и легонько куснула Клаусу руку.

Вайолет обняла его и почувствовала, что глаза у нее тоже мокрые.

– Солнышко права. Избалованным тебя не назовешь.

Бодлеры посидели так немножко и тихонько поплакали, занятые мыслями о том, в какой ужас превратилась их жизнь за совсем короткое время. Казалось бы, прошлый день рождения был не так уж давно, и тем не менее воспоминание о противном хлебном пудинге превратилось в нечто смутное и расплывчатое, как город Г. П. В., когда он впервые предстал перед ними на горизонте. Странно было ощущать что-то таким близким и в то же время таким далеким. Они сидели и оплакивали маму и отца и все то хорошее, что ушло из их жизни после того ужасного дня на пляже.

Наконец дети выплакались как следует, Вайолет вытерла глаза и выдавила из себя улыбку.

– Клаус, – сказала она, – мы с Солнышком готовы предложить тебе любой подарок на выбор. Все, что есть в Камере люкс, – твое.

– Спасибо большое. – Клаус тоже улыбнулся, оглядывая грязное помещение. – Вообще-то, я хочу деус экс махина.

– Я тоже, – сказала Вайолет и взяла у Солнышка кувшин, чтобы попить. Но едва она запрокинула голову и подняла глаза кверху, взгляд ее остановился на потолке в дальнем углу камеры. Она поставила кувшин на пол, быстро подошла к стене и стерла грязь, чтобы понять, из какого материала сложена стенка. Затем она поглядела на младших и широко улыбнулась:

– Поздравляю тебя, Клаус, капитан Люсиана доставила нам бога из машины.

– При чем тут бог из машины? – запротестовал Клаус. – Она принесла кувшин воды.

– Кекс! – выкрикнула Солнышко, что означало «И хлеб!».

– Лучшего бога из машины мы здесь не получим, – ответила Вайолет. – Встаньте оба. Мне нужна скамейка. В конце концов она нам, возможно, сослужит службу. Мы используем ее как трап, о котором говорил Клаус.

Вайолет положила хлеб у стены под самым окошком и затем туда же прислонила стоймя скамейку.

– Мы будем лить воду из кувшина так, чтобы вода стекала по скамье и попадала на стену, – начала она объяснять. – Вода будет падать прямо на хлеб, который сыграет роль губки и будет впитывать воду. Потом мы выжмем хлеб прямо в кувшин и начнем сначала.

– И что нам это даст? – осведомился Клаус.

– Стены камеры сделаны из кирпича, – ответила Вайолет, – их скрепляет известковый раствор. Он похож на глину и застывает, как клей. Вода растворит известь, расшатает кирпичи, и в конце концов мы сможем убежать. Я думаю, что нам удастся растворить известь, если поливать стену водой.

– Но как это возможно? – не поверил Клаус. – Ведь стены прочные, а вода легкая.

– Вода – одна из самых могучих сил на земле, – ответила Вайолет. – Океанские волны разрушают каменные скалы.

– Донакс! – воскликнула Солнышко, желая сказать что-то вроде «Но на это уходят годы и годы, а нас, если мы не убежим, сожгут на костре уже завтра днем».

– Тогда хватит заниматься рассуждениями и давайте начнем лить воду на стенку, – скомандовала Вайолет. – Придется делать это всю ночь, если хотим растворить известь. Я буду наклонять стоящую торчком скамейку. Ты, Клаус, встань рядом со мной и лей воду. Солнышко, ты держись поближе к хлебу и, как только он пропитается водой, неси его ко мне. Готовы?

Клаус взял кувшин и приставил его к верхнему концу скамьи. Солнышко подползла к хлебу, который был ненамного меньше ее.

– Готовы! – хором ответили младшие Бодлеры, и все трое начали приводить в действие растворяющее изобретение старшей сестры. Вода стекала по скамье и попадала на стену, потом текла по стене и впитывалась губчатым хлебом. Солнышко быстренько относила хлеб Клаусу, тот выжимал его в кувшин, – и весь процесс начинался сначала. Сперва могло показаться, что Бодлеры опять идут по ложному пути и лают не на то дерево – вода оказывала на стену камеры не большее действие, чем шелковый шарф на атакующего носорога. Но скоро стало ясно, что вода, в отличие от шелкового шарфа, действительно одна из самых могучих сил на земле. К тому времени как Бодлеры услышали шум вороньих крыльев, перед перелетом ворон Г. П. В. в центр для дневного времяпрепровождения, раствор извести между кирпичами немного размягчился, а когда последние лучи солнца заглянули в окошко сквозь решетку, известь начала уже порядком размываться.

– Греспо, – заметила Солнышко, имея в виду примерно «Смотрите-ка, известь начала уже порядком размываться».

– Здорово, – отозвался Клаус. – Вайолет, если твое изобретение спасет нам жизнь, это будет твой лучший подарок на мой день рождения, даже если считать сборник финской поэзии, который ты мне подарила в мои восемь лет.

Вайолет зевнула:

– Кстати, о поэзии – почему мы перестали обсуждать двустишия Айседоры Квегмайр? Мы так и не вычислили, где спрятаны тройняшки, и, кроме того, когда разговариваешь, легче не заснуть.

– Отличная идея, – похвалил Клаус и прочел наизусть:

Бодлеры выслушали стихи и принялись занимать свои мысли всеми возможными способами, которые помогли бы им разгадать смысл стихов. Вайолет держала наклонно поднятую скамейку, но все ее мысли были сосредоточены на вопросе: почему первое двустишие начиналось со слов «Фамильные камни – причина ужасного плена», ведь Бодлеры и без того давно знали про наследство Квегмайров. Клаус лил воду из кувшина, чтобы она стекала по стене, но все его мысли были сосредоточены на словах «Найдите в начальных словах долгожданный ответ» и на том, что́ Айседора имела в виду. Солнышко следила за хлебом, раз за разом впитывавшим воду, но мысли ее крутились вокруг второй строки двустишия, а главное – вокруг слова «клюв». Трое Бодлеров трудились до утра, используя растворяющее изобретение Вайолет и беспрерывно обсуждая стихи Айседоры. И если они сильно продвинулись в растворении извести, скреплявшей кирпичи в стене камеры, то разгадывание стихов Айседоры не сдвинулось с места.

– Может, вода и одна из самых могучих сил на земле, – проговорила Вайолет, когда рано утром послышался шум крыльев прибывающих в дальние кварталы ворон, – но зато поэзия, пожалуй, самая непонятная. Мы гадаем и гадаем и все равно не можем догадаться, где Квегмайры.

– Не мешало бы еще раз получить бога из машины, – сказал Клаус. – Если в самое ближайшее время не подвернется что-то полезное, нам не спасти наших друзей, даже если самим и удастся сбежать отсюда.

– Тс! Тс! – неожиданно раздалось из-за окошка, и дети так перепугались, что разроняли все растворяющие устройства. Они взглянули вверх и увидели за прутьями чье-то неясное лицо. – Эй, Бодлеры! – прошептал голос.

– Кто там? – шепнула в ответ Вайолет. – Нам не видно.

– Это я, Гектор. Считается, что я сейчас делаю утреннюю работу в центре, но я прокрался сюда.

– Вы можете нас отсюда выпустить? – спросил Клаус шепотом.

Несколько секунд дети не слышали ничего, кроме бормотания ворон, плещущихся в Птичьем Фонтане. Затем они услышали вздох.

– Нет, – ответил Гектор. – Единственный ключ от тюрьмы у капитана Люсианы, а стены тут сделаны из прочного кирпича. Пожалуй, мне не удастся вас отсюда вызволить.

– Дейла? – спросила Солнышко.

– Сестра спрашивает, сказали ли вы Совету старейшин, что в ночь убийства Жака мы были с вами, так что не могли совершить этого преступления?

Снова последовало молчание.

– Нет, – наконец ответил Гектор. – Сами знаете, я так робею в их присутствии, что не в состоянии говорить. Мне хотелось выступить в вашу защиту, когда детектив Дюпен обвинил вас в убийстве. Но как взглянул на вороньи шляпы, так рта не мог открыть. Но я придумал кое-что, чтобы помочь вам.

Клаус пощупал стенку. Изобретение Вайолет дало ощутимый результат – известь размякла, но гарантии, что они успеют выбраться из тюрьмы до того, как явится толпа горожан, по-прежнему не было.

– И что же вы придумали? – спросил Клаус.

– Я подготовлю автономный летучий дом к полету, – ответил Гектор. – Я буду ждать в сарае всю вторую половину дня, и, если вам удастся каким-то образом бежать, мы улетим вместе.

– О’кей, – проговорила Вайолет, хотя, по правде говоря, она ожидала от вполне взрослого человека какой-то более реальной помощи. – Мы как раз пытаемся сейчас совершить побег, так что, возможно, нам это и удастся.

– Ну если вы собираетесь сбежать прямо сейчас, мне лучше уйти, – проговорил Гектор. – Мне не хочется неприятностей. На тот случай, если вам не удастся бежать и вас сожгут на костре, я хочу, чтобы вы знали – мне было очень приятно с вами познакомиться. Ах да, чуть не забыл. – Гектор просунул пальцы между прутьями, и на пол упал комок бумаги. – Еще одно двустишие, – добавил он. – Я ничего не понял, но, может, вам оно принесет пользу. До свидания, дети. Надеюсь, что мы с вами еще увидимся позднее.

– До свидания, Гектор, – с хмурым видом отозвалась Вайолет. – Я тоже надеюсь.

– Пока, – пробормотала Солнышко.

Гектор подождал немного, когда Клаус тоже попрощается, но, не дождавшись, молча ушел. Шаги его затихли, смешавшись с бормотанием и плесканием ворон. Вайолет и Солнышко обернулись к брату, удивленные его невежливым поведением, хотя визит Гектора их тоже настолько разочаровал, что невежливость Клауса была вполне объяснима его раздосадованностью. Но, взглянув на брата, они поняли, что дело не в досаде. Глаза среднего Бодлера были прикованы к последнему двустишию Айседоры, и в разгорающемся утреннем свете, проникающем в Камеру люкс, сестры увидели на лице брата широкую улыбку. Вы улыбаетесь, когда что-то вас занимает, скажем, вы читаете увлекательную книгу или видите, как кто-то вам несимпатичный облил себя всего апельсиновым лимонадом. Но в тюрьме не было книг, и Бодлеры старались не пролить ни капли воды зря, когда использовали растворяющее изобретение. Поэтому сестры Бодлер поняли, что брат улыбается по какой-то другой причине. Он улыбался, занятый своими мыслями, так как у него возникла новая идея. И когда он дал сестрам прочесть последние стихи, те быстро догадались, в чем состоит его идея.