Применив кин-импульс, Амон удержал еще один валящийся наземь мегалит. Колоссальная глыба треснула и начала рассыпаться градом обломков, но ее падение замедлилось настолько, что остальные воины успели помочь советнику. Вместе они отвели громадный валун в сторону.

Стометровый обелиск врезался в землю, подняв удушливые клубы пыли. Отбитые фрагменты камня просвистели по воздуху, словно кремневые ножи-отщепы. Амон благодарно кивнул братьям, однако ему никто не ответил. Почувствовав нестабильность их тел, адепт понял, что как минимум двое легионеров из последних сил сдерживают перерождение плоти.

Отпустив всех соратников, Амон устало присел на корточки и выдохнул горячий воздух. Его броню покрывала корочка льда, на коже мерцали фрактальные узоры изморози, но космодесантник обливался потом. Непрерывное использование пси-дара не обходилось без последствий: воину казалось, что по жилам у него течет расплавленное стекло.

Прижав ладонь к скалистой почве, он ощутил вибрацию измученной земной коры. Планета распадалась у него под ногами, и Амону, к несчастью, не хватало могущества, чтобы предотвратить катастрофу.

Впрочем, здесь справился бы только один из обитателей этого мира.

Вокруг простирались развалины убогого поселения зверолюдей. Мертвые твари лежали среди руин языческих построек, сокрушенных глобальными землетрясениями и эфирными бурями.

После начала катаклизма выжившие сыны Алого Короля стекались к отцу; Амон давно не видел легион в настолько полном составе — наверное, со времен их прибытия на Планету Чернокнижников. И все они рассказывали о немыслимых разрушениях: о разломах, что протягивались по континентам, обнажали раненое сердце мира и целиком поглощали ярко сиявшие города. О стеклянных горах, которые взрывались переливчатыми вихрями острейших осколков; о железных равнинах, извергавших в небо металлические дожди; о морях мрака, изливающихся с края мира. Сотни воинов повествовали о безумии энтропийного распада — о том, как небесное тело, будто линяя, сбрасывало свою оболочку в Великий Океан.

Планета Чернокнижников существовала лишь потому, что Магнус поддерживал ее невозможную структуру. Как только Циклоп разжал хватку, новый родной мир легиона принялся рвать себя на куски.

Долго ли он продержится без помощи примарха?

Амон выпрямился, кривясь от боли.

Он зашагал через развалины к Магнусу, чувствуя, что кости в раздробленном позвоночнике трутся друг о друга с хрустом стеклянного крошева. Сверкавшие на небосводе молнии отражались в доспехах боевых братьев, неподвижно стоявших среди руин в ожидании конца света.

«Когда мы превратились в фаталистов? Прежде наш легион был вестником изменений, воплощением всего, что связано с ростом и развитием. Как же низко мы пали…»

Механическая пирамида Амона с царственным изяществом поворачивалась вокруг своей оси, зависнув на высоте двух километров точно над центром города менгиров. Вокруг нее порхали десятки тысяч усыпанных самоцветами варп-скатов, на отделанных бронзой гранях блистали электрические разряды. Советник заковылял к своему прибежищу, тень которого растягивалась и колыхалась на беспокойной земле.

Если планета действительно обречена, Амон встретит ее гибель рядом с отцом.

Пока легионер брел к центру поселения, его сопровождали шепотки и косые взгляды. Боевые братья считали Амона виновником того, что случилось с их повелителем, и он признавал правоту соратников. Разве не его доводы убедили Магнуса оставить величайший труд в Планетарии и вернуться сюда, навстречу распаду? Разве не из-за него примарху выпала столь ужасная судьба?

Прямо под бронзовой пирамидой сидел Алый Король, окруженный скорбящими сынами. Одни держались по бокам от него, словно назначили себя преторианцами, другие стояли на коленях, будто просители перед государем.

Такая картина вновь и вновь разбивала Амону сердца.

Обгоревшее тело Циклопа находилось в саркофаге жизнеобеспечения, куда советник вынужденно поместил его когда-то. Через несколько секунд после того, как воин подключил тело отца к необходимым системам, золотой корпус трона расплавился и потек. Воспарив над Магнусом, струи металла оплели его мерцающей сетью, после чего поползли вниз, раскололи скалистый грунт и углубились в него наподобие древесных корней.

С тех пор Алый Король восседал на вычурном престоле, достойном какого-нибудь старинного императора, и одновременно был в темнице, спасающей узника от гибели.

Подняв голову, Амон внимательно посмотрел в обугленное, изъязвленное лицо прародителя. Легионер не понимал, жив или мертв его отец, или же пребывает в каком-то промежуточном состоянии. Изуродованный глаз Циклопа, полный бездонной муки, взирал на царство, которое не могло существовать без примарха, но при этом постепенно убивало его.

Магнус перенес сюда выживших сынов, чтобы спасти их от кровожадных воинов Русса, но поступки Амона навлекли на его братьев нечто намного худшее, чем смерть.

— Где же ты, Ариман? — прошептал советник.

«Где я?»

Кристаллические стены, взметнувшись подобно клинкам, разделили отряд Тысячи Сынов и изолировали боевые банды. Азек заметил, что нескольких легионеров раздавили сходящиеся барьеры или пронзили хрустальные пики, рвущиеся ввысь.

Прыгнув вбок, корвид увернулся от нескольких плоскостей, которые столкнулись со звоном бьющегося стекла. Внутри темных полупрозрачных граней ветвились светящиеся кирпично-красные прожилки, похожие на сосуды с лениво текущей кровью.

Крупный песок и гравий на полу арены сменились отполированным мрамором, в котором плыли отражения слабо мерцающих звезд.

«Ариман…»

Услышав свое имя, воин поднял глаза, и его охватило невыносимое головокружение. Со всех сторон его окружали колоссальные стены, сходящиеся в одну точку на немыслимой высоте у пределов видимости.

— Куда мы попали? — спросил Толбек.

Поднявшись, он возжег пламя на кончиках пальцев.

— А тебе не ясно? — отозвался Хатхор Маат, который стоял на коленях, прижимая к груди сжатые кулаки.

— Иначе я бы не спрашивал! — огрызнулся пиррид.

— Мы в Тизке. — Азек поднялся на ноги. — По крайней мере, в одной из… версий города.

— А где Санахт? — поинтересовался павонид. — И, кстати говоря, где все остальные?

Корвид повернулся, но не отыскал и следа мечника. Тогда Ариман замер и прислушался, надеясь уловить признаки того, что поблизости есть другие боевые банды.

Ничего.

— Помощи ждать неоткуда, — подытожил Азек.

Он осторожно пошел вперед, прижимая ладонь к дымчатому стеклу. Теплая на ощупь плоскость низко гудела от слабой вибрации, как железные переборки звездолета.

Ариман…

— Слышали? — спросил корвид.

— Что именно? — уточнил Маат.

— Мое имя. Кто-то позвал меня по имени. Похоже, вы оба ничего не заметили?

— Нет, — сказал Толбек, а Хатхор покачал головой.

Азек задумчиво кивнул. Что ж, если их пригласили в игру, пока не стоит нарушать правила.

— Тогда вперед, в сердце хрустального лабиринта! — велел Ариман.

Он двинулся вперед по проходу, и оба воина последовали за ним. Коридор тянулся на пару сотен метров, а может, и на значительно большее расстояние: узоры внутри кристаллических барьеров постепенно менялись, и определить длину пройденного пути хотя бы с какой-то точностью никто не мог.

Корвид продолжал идти; на развилках он поворачивал случайным образом, но сводил выбранные варианты в мнемоническое правило, чтобы при необходимости вернуться той же дорогой. При этом чутье неотступно твердило Азеку, что, развернувшись, он увидит позади совершенно иное сплетение переходов.

Ариман…

— Нет, — произнес он. — Я не поддамся искусу. Только не здесь.

— С кем ты говоришь? — спросил Маат.

— Ни с кем. Возможно, с самим собой.

Свернув налево, Азек оказался на перекрестке, с которого в разных направлениях уходили три совершенно одинаковых коридора. Не отыскав никаких различий, корвид повел братьев направо.

Его взор неизменно притягивали галактики, вращавшиеся в глубине стен, настолько реалистичные, словно воин мог погрузить руку в кристаллическую преграду и дотронуться до любой из них.

Да…

Пальцы Аримана сами потянулись к звездному островку внутри ближайшего барьера. Удержался он лишь в последнюю секунду.

Ладонь, отразившаяся в стекле, принадлежала не ему.

Всё — прах…

Подняв взгляд, Азек увидел легионера, стоящего с другой стороны прозрачной стены. Его доспехи в цветах Тысячи Сынов почернели по краям, словно обуглились в пламени, достаточно жарком, чтобы обжечь керамит.

Ариман…

— Собек?!

За мертвым практиком тянулись сотни неподвижных фигур, расставленных сомкнутыми рядами. Каждая из них обвинительно взирала на корвида одним глазом, из ямы на месте другого ока сыпалась тонкая струйка праха.

Подняв руку, Собек ударил кулаком по барьеру. На стекле возникла паутина трещинок.

Я не дам тебе убить нас всех.

Бъярки вцепился в талисман из волчьего хвоста, свисавший у него с наплечника. Позади стояли Ольгир Виддоусин и Свафнир Раквульф, вокруг росли мерцающие преграды.

Никейский амфитеатр исчез — Волки оказались посреди сверкающей ледяной пещеры. Ее своды блистали, словно зеркальные, и всюду мелькали бесконечно повторяющиеся искаженные отражения легионеров. Трещины в каменном полу курились сернистым дымком, откуда-то доносились протяжный скрип и треск — с таким шумом гибли суда, затертые торосами. Из каверны вели несколько окутанных тенями арочных проходов, вырубленных в скале. Рядом с каждым из них были вырезаны нечестивые символы.

— Мы точно в Подвселенной? — уточнил Ольгир, выдыхая пар.

Рунный жрец пожал плечами.

— Возможно. Или же кому-то кажется, что Подвселенная должна выглядеть так.

— Ну и где тогда вигхты?

В мрачных коридорах зазвучали странные отголоски чего-то среднего между воем и причитанием.

— Тебя кто за язык тянул, дурак? — бросил Свафнир. Из-за зияющей раны на половину лица он говорил неразборчиво и глотал слоги.

От стен вновь отразились рыдания. Их источник приближался к пещере.

— По-вашему, там вигхты? — спросил Виддоусин. — Мне всегда казалось, что они ревут, как… что-то здоровенное.

— Заткнись! — потребовал Раквульф. — Ты что, погубить нас решил?

— Скоро узнаем, вигхты это или нет, — вмешался Бъярки.

Уголком глаза он заметил движение в толще льда. Там дергаными рывками перемещалось…

Нечто порченое.

— Построение: «Русс в Цитадели Дулана», — скомандовал Бёдвар.

Воины мгновенно поняли, что от них требуется, и встали спина к спине. Все трое по-братски соприкасались плечами.

— На стены смотрите, — велел Бъярки.

Рунный жрец не сосредоточивал взгляд на одном участке, а старался охватить взором как можно большую площадь пещеры. Бёдвар знал, что за ними наблюдают, но не понимал, где рыскает неведомый враг.

Как только Бъярки усилил восприятие из пяти чувств шестым, псионическим, к горлу ему подкатил комок желчи. Фенрисиец учуял мерзкую вонь скверны и разложения, гниль малефикарума.

— Покажись! — крикнул он.

По зеркальным сводам пробежала рябь, и к гладкой поверхности льда подступило чахлое, почерневшее создание, похожее на скелет. Его отражения возникли на всех поверхностях каверны.

Бёдвар узнал в существе обугленного киборга, сопровождавшего воинов Тысячи Сынов. Только сейчас Бъярки присмотрелся к нему и понял, что металлизированный корпус потемнел не от гари, а от порчи, что раковой опухолью прорастала изнутри.

На груди автоматона шипела и потрескивала некая руна, прежде ярко-золотая, но теперь потускневшая и почти стертая. Создание подняло голову в унисон с сотней своих зеркальных копий.

— Ты — Бёдвар Бъярки, — сказало оно. — Рунный жрец ярла Огвая Огвая Хелъмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком.

— Верно, но больше не произноси имена моих родичей, — предупредил Бёдвар.

— Как угодно, воин Стаи.

Оглядев тело автоматона, Бъярки понял, что его создавали без оглядки на угловатые, практичные формы, характерные для творений марсианского Механикума. В прошлом создание обладало изящным обтекаемым корпусом, однако теперь разваливалось на ходу.

— Очевидно, тебя создали не жрецы Железа, — заметил фенрисиец. — Так что же ты такое?

— Что я такое? О, эмпиреософы тысячелетиями обсуждали этот вопрос. В старину подобных мне существ именовали демонами, но ты можешь звать меня Афоргомоном.

— «Демон» сгодится, — заявил Бёдвар.

Выйдя из построения, он зашагал к центру пещеры. Телесное и духовное чутье твердили легионеру, какую чудовищную опасность представляет для него это создание.

В сердцевине сущности открытое взгляду рунного жреца пылало двойное пламя.

— Зачем ты пришел? — Шерсть у Бёдвара на загривке встала дыбом. — Что, воины Тысячи Сынов подчинили тебя древним колдовством, и ты хочешь, чтобы я даровал тебе свободу в обмен на великую силу?

— Это можно, — произнесли сотни отражений демона. — Если желаешь, я заключу с тобой договор, как с Ариманом.

Жрец рассмеялся.

— Нет, сделки с тобой мне не нужны. Однако расскажи подробнее о твоем соглашении с предателем.

Покачав головой, автоматон погрозил собеседнику пальцем.

— Не стану, ибо даже Ариман еще не сознает, что сторговал мне.

— Тогда что тебе нужно? Попробуешь искусить нас? Давай, я выслушаю твое предложение. Но если тебе хоть что-то известно о моем легионе, то ты должен понимать, что ни один воитель Фенриса никогда не примет малефикарум.

— Как же мало ты знаешь, Волк… Но я привел тебя к здешнему осколку души Алого Короля не для того, чтобы обсуждать грядущее. Ты обязан изведать некую тайну.

— Обязан изведать тайну? — повторил Бъярки. — И почему ты решил, что я поверю хоть одному твоему слову?

— Потому что ты сможешь распознать правду, когда услышишь ее.

— Создания вроде тебя и на такое не способны.

Из входов в каверну снова донеслось завывание, и Афоргомон вздрогнул.

— Ты должен знать, что моя сущность — грозная ипостась Пантеона, которую провидцы нерожденных называют Сплетением Судьбы, беспримесной непредсказуемостью и хаосом.

— Теперь я еще меньше доверяю тебе.

— Возможно, но имей в виду, что любая эпоха грандиозных перемен представляет собой цепочку Сплетения. Ее звенья — ключевые моменты, в каждом из которых самый малозначимый выбор приводит к последствиям колоссальных масштабов. Сейчас именно такой момент.

Рунный жрец прошелся по кругу, стараясь найти среди зеркальных образов один, более настоящий, чем остальные; такой, которого можно разбить. Все отражения демона оказались полностью тождественными.

— Ты больно мудрено толкуешь, дикарю вроде меня не понять, — заявил Бёдвар. — Так же выражаются багряные колдуны с Просперо.

Автоматон пожал плечами.

— Пожалуй, я слишком долго странствовал в их компании, но скоро отправлюсь своей дорогой.

— Тогда говори свой секрет и изыди, демон.

— Позволь, я расскажу тебе о Проме, — начало создание, подавшись ближе к поверхности зеркального льда. — О том, какие великие дела он совершал во имя твоего Императора.

Люций шагал по сумрачным чертогам лабиринта. То, что колоссальное здание воздвиглось за считанные мгновения, скорее удивляло, чем ошеломляло мечника.

Он остался один, чего терпеть не мог. Когда Люций не играл на публику или не дразнил очередную жертву, то неизбежно углублялся в собственные мысли. При этом сын Фулгрима достаточно хорошо разбирался в себе, чтобы понимать: недра его психики — не то место, где стоит задерживаться.

Мечник заставлял себя думать на отвлеченные темы, прикидывая, чем займется после того, как авантюрный поход Тысячи Сынов окончательно надоест ему. Подняв руку, Люций со злостью провел пальцем по шраму, рассекавшему его некогда идеальные черты. Куда бы он ни отправился дальше, сначала нужно потребовать у Хат-хора Маата, чтобы тот восстановил безупречную красоту мечника, и плевать на последствия.

Возможно, стоит вернуться к братьям по III легиону. Показать им новое лицо, узнать, что за чувственные излишества они изведали без Люция.

Или же сосредоточиться на каком-нибудь одном аспекте распущенности?

О том, чтобы примкнуть к Железным Воинам, и речи не шло — слишком уж они закоснелые. Гвардейцы Смерти настолько угрюмы, что от общения с ними захочется вскрыть себе вены. Пожалуй, следует отыскать банду гладиаторов Ангрона — может, безыскусная жажда резни поможет мечнику отвлечься на некоторое время.

Или же… Сыны Хоруса?

Да. При дворе магистра войны Люций отыщет поистине невиданные, изящнейшие удовольствия.

Боковым зрением мечник уже некоторое время замечал некое кружение внутри стен, но игнорировал его. Отпрыск Фениксийца неплохо разбирался в кознях нерожденных и предполагал, что местный репертуар образов ограничивается банальными ужасами изуродованной плоти и сладострастия.

Люций…

— Зря тратите время, — сообщил он в пустоту. — Поверьте, какие бы телесные соблазны вы тут ни наколдовали, мы с моими братьями из Детей Императора давно уже пресытились даже самыми неописуемыми извращениями.

Движение внутри барьеров усилилось, и мечник ухмыльнулся. Он добрался до Т-образного перекрестка, где вправо и влево уходили коридоры, залитые переливающимся светом.

— Разве порождения варпа, не ведавшие плоти, могут научить сына Фулгрима чему-то, касающемуся телесных наслаждений или мук? Вам ничего не известно ни о том, ни о другом. Вы — отголоски того, что чувствуем мы. Вы — блеклые фантомы в обличье ощущений!

Умение владеть мечом — это еще не все…

Люций застыл, его сердца застучали быстрее.

Однажды он уже слышал такую фразу.

— Локен?

Слишком быстр для тебя, предатель.

Мечник резко обернулся к противоположной стене, откуда донеслись слова.

Он знал и этот голос.

— Шарроукин.

Повернувшись обратно, Люций на кратчайший миг заметил в толще стекла размытый силуэт легионера в темных доспехах. Фигура исчезла, и воин моргнул, сомневаясь, что вообще видел ее.

Ты для меня ничто — просто бешеная собака, которую надо прибить.

Спину мечника обжег полосующий удар. Крутнувшись на пятках, он успел разглядеть тень, которая мелькнула за угол коридора. Мгновением позже Люций выхватил клинок, чувствуя, как по хребту струится кровь из отвратительно аккуратной борозды на спине. Несмотря на боль, выпад произвел на воина впечатление — Люций помнил, что легионер Коракса проворен, но уже забыл, насколько.

— Выходи, выходи же, вороненок, — позвал мечник, ослабляя кольца кнута на левом запястье. — Готов к моему реваншу?

Он медленно повернулся вокруг своей оси, ища противника взглядом.

Твои мысли выдают тебя.

Люций скрипнул зубами. Сначала Локен, потом Шарроукин, теперь еще и Санахт!

Новый укол боли пронзил ему бок, и мечник опустил клинок, запоздало парируя выпад. Следующий выпад поразил легионера в поясницу; пошатнувшись, он упал на одно колено.

— Деритесь открыто! — взревел Люций, вскочив на ноги.

Прямо из стен, будто призраки, выступили три воина: Локен в светло-серой броне Лунных Волков, Шарроукин в полностью черном доспехе и Санахт в багряных латах. Они окружили мечника, но тому доводилось сражаться и побеждать и при худших раскладах.

Три величайших мечника из тех, с кем сталкивался Люций… Вот такой схваткой он точно насладится.

Гарвель напал первым: пригнувшись, он нанес колющий удар гладием. Люций заблокировал выпад, крутанул запястьем и впечатал кулак в лицо Лунного Волка. Ощутимо хрустнули кости. Фантом отступил и скрылся в тенях, распавшись на фрагменты.

Шарроукин крест-накрест рассек Люцию спину парными клинками. Удержавшись от крика, сын Фулгрима развернулся и рубанул мечом по шее Гвардейца Ворона. Лезвие глубоко вошло в плоть, но Никона также сбежал в искаженный полумрак.

Щелкнув кнутом, Люций захлестнул клинок Санах-та. Пока тот пытался выдернуть оружие, воин Третьего всадил свой меч по рукоять в живот атенейца.

Призрак Санахта исчез с хриплым воем, от которого затряслись стены. Люций взревел, триумфально воздев руку с клинком, и зашелся булькающим, почти истерическим смехом. Зрачки мечника расширились от боли и свирепого наслаждения победой над всеми тремя воинами, которым когда-либо удавалось одолеть его.

Легионер перестал ухмыляться, как только увидел, что из зеркальной преграды на него смотрит еще один противник — живое воплощение совершенства, с ясным взглядом и мужественно красивыми чертами.

Люций почти забыл это лицо.

Его пальцы сами сжались на рукояти клинка.

Кнут напрягся в предвкушении дуэли.

Однажды сын Фулгрима уже изуродовал собственные черты. Сейчас он повторит процедуру, но уже не острым куском стекла, а мечом.

Покажи мне, как ты сражаешься. Покажи, как выигрываешь.

Бросившись на отражение, Люций с размаху обрушил клинок на барьер. Оружие пробило стену, полетели осколки стекла; один из них глубоко пробороздил лицо воина.

Ему было плевать. Боль не имела значения.

Ты можешь победить кого угодно… кроме меня.

Услышав насмешку двойника, мечник принялся неистово и безжалостно рубить прозрачную преграду. Он шагнул в ураган смертоносных фрагментов стекла — из множества порезов на лбу и щеках обильно заструилась кровь.

Кожа на лице повисла лохмотьями, разрезанные мышцы отслоились от костей.

Люций яростно взревел, и в его первобытном рыке злоба смешалась с горечью утраты.

Воин углубился в бушующий вихрь стекла и ненависти.

Осколки воссоединились у него за спиной. Прозрачная плоскость бесследно поглотила Люция, словно тот и не ходил никогда по изменчивым хрустальным коридорам.

Кристаллический лабиринт поймал очередную слабовольную жертву.

Ариман в сопровождении братьев мчался по переходам внутри пирамиды. Адепты сворачивали наугад, стараясь оторваться от ковыляющих за ними комплектов брони, наполненных прахом. Возглавлял погоню Собек, который вывел армию доспехов из разбитой стены.

Сколько бы перекрестков ни миновали легионеры, преследователи неизменно держались неподалеку. Азек направлял соратников по широким хрустальным галереям, через змеящиеся коридоры и полные отголосков сводчатые залы, где мелькали блики великого множества цветов. Казалось, сам Великий Океан давит на стекло с внешней стороны.

Насколько понимал корвид, такой вариант был вполне возможен.

Космодесантники пробовали вступить в бой, но град болтов не смутил медленно и уверенно шагающего Со-бека, а пси-атаки не задержали его бестелесное воинство.

На каждом повороте живые легионеры замечали все больше неуклюжих, похожих на автоматоны созданий в характерных латах Тысячи Сынов. По какой-то причине, вероятно, из-за эффекта подводного освещения, броня големов причудливо отливала лазурью.

— Они не остановятся, — произнес Хатхор. Он пошатывался, будто страдая от нестерпимой боли, хотя Ариман не видел, чтобы Маат получил ранение.

— Значит, и мы не должны, — бросил Толбек.

Воины немного помедлили в конце обширного чертога, из которого выходили несколько коридоров. Азек неторопливо прошелся по кругу, выставляя перед собой пульсирующую хеку.

— Посох указывает тебе, какая дорога ведет к спасению? — уточнил павонид.

— Я не ищу путь к бегству, — возразил Ариман.

— Нет? — Хатхор стоял, прижимая кулаки к животу. — А что же ты тогда ищешь?

В голосе Маата отчетливо проступило страдание.

Азек уже слышал такие измученные голоса и понял, что означают эти нотки. Другие легионеры, осознав то же, что и он, тревожно взглянули на адепта Павонидов.

— Нужный проход, — ответил корвид. — Нас направляют по лабиринту.

— Куда? — требовательно спросил Толбек. В линзах шлема пиррида мелькали огоньки, символ способностей его ордена.

— Думаю, нас ведут к центру пирамиды.

— Зачем? — спросил недавно примкнувший к ним Санахт.

— Увидев Лемюэля, я ощутил поселившуюся в нем силу, — сказал Ариман. — Она хочет, чтобы мы прошли туда. Я точно знаю.

— Тогда я задержу погоню, чтобы вы успели добраться до цели, — предложил мечник, заметив, что в зале появились неповоротливые и неукротимые воины Собека. — Найду подходящий узкий участок и остановлю их, как Львиный Император у Жарких Врат[131].

— Львиный Император и все его бойцы погибли, — напомнил Толбек.

— Никому не нужно жертвовать собой, — вмешался Азек, получив подсказку от сущности в хеке. — Идем дальше, все вместе.

Корвид двинулся в недра запутанного строения. Он слышал хлопанье огромных оперенных крыльев, какие-то вопли и жуткие, низкие стоны; звуки словно бы доносились из стен, но утихали, когда Ариман пытался точно определить их источник. В пирамиде не действовали известные корвиду законы перспективы и причинно-следственные связи.

Адепты продолжали идти вперед и вниз, пока, совершенно внезапно, не оказались в колоссальном невозможном чертоге — сердце лабиринта.

Кристаллические склоны зала, в котором поместилась бы сотня пирамид Фотепа, сходились в одну точку где-то над бурлящими в вышине грозовыми тучами. Копья молний пронзали воздух, омывая стены и пол мерцающими голубоватыми отсветами электрических разрядов.

Азек посмотрел вверх, и от безысходности у него упали сердца.

В воздухе, прямо под слоем облаков, неподвижно парило гигантское тело Магнуса Красного. Сраженный исполин превосходил размерами даже боевого титана класса «Император». Он висел, раскинув громадные руки и опустив голову на грудь в опаленном чернобронзовом панцире. Растрепавшиеся багряные волосы закрывали ему лицо.

Братья Аримана изумленно вскинули глаза; услышав их потрясенные вздохи, воин утратил надежду на то, что ему привиделась какая-то иллюзия.

Алая плоть примарха постепенно распадалась, как хлопья золы, в которые обращается толстый лист пергамента, сжигаемый в горниле. Над телом раскручивались завитки дыма вперемешку с мелкими тлеющими частицами: оно словно бы расплеталось на пряди энергии, и все высвобожденные потоки вливались в наполненное темной мощью создание, что висело в воздухе перед Циклопом.

Когда-то это существо было Лемюэлем Гамоном, Азек узнал его даже с расстояния в несколько сотен метров. Осколки души, облачившиеся в мясо и кости летописца, зримо светились внутри его плоти. Впитывая силу последней ипостаси Алого Короля, они словно бы росли, расширяясь за пределы фигуры человека.

Под ногами Магнуса извивались и скакали орды кошмарных демонических тварей — беспокойное море загребущих лап, раздутых буркал и скрежещущих клыков. Чудовища тянулись когтями в небо, будто хотели поймать молнию или сдернуть труп Циклопа на землю.

Уловив боковым зрением еще какое-то движение, Ариман обернулся и понял, что из внутреннего лабиринта пирамиды выходят, устало пошатываясь, прочие участники действа. Из одного прохода вырвались три Волка в инеисто-серой броне; Азек едва не рассмеялся, когда они пораженно застыли, увидев титаническое тело под сводами зала.

Из других проемов появились Дион Пром и смертный боец, сын Драконьих Народов. Следом переплетение коридоров неверными шагами покинули Камилла Шивани и Чайя Парвати. Женщины немедленно бросились навстречу друг другу, крича от радости.

Последним шел Менкаура.

Лицо адепта Корвидов напоминало кровавую маску, его скрюченные пальцы покрывала красная влага. Провидец рухнул на пол, и Ариман осознал, что его брат сам, своими руками, вырвал себе глаза. Что за ужасы, открывшиеся Менкауре в недрах лабиринта, заставили оракула ослепить себя?

— Во имя Просперо, что… — начал Толбек и умолк.

— Это действительно Магнус? — Хатхор Маат, опустившись на колени, возился дрожащими руками с креплениями шлема.

Азек не мог ответить ему и лишь кивнул Санахту. Хорошо понимая, что может от него потребоваться, мечник зашел за спину павониду.

— Да, это Магнус, — раздался дребезжащий голос, в котором не осталось ни единой человеческой нотки. — Та часть души примарха, что умерла здесь, когда его Отец нарушил обещание, данное сыну.

Обернувшись, адепты Тысячи Сынов увидели Афоргомона, хромающего к ним со стороны лабиринта. Корпус ёкая почти развалился, внутри почерневшей оболочки вздымалась клокочущая скверна. Легионеры не понимали, как автоматон держится на ногах: все его сочленения подтекали темными маслянистыми выделениями, с каждым неровным шагом от покрытия отслаивались ржавые чешуйки металла.

— Твое время в нашем мире заканчивается, — с немалым удовлетворением произнес Ариман.

— В этом теле — да, — отозвался демон. Теперь его речь стала напряженной и хриплой, как у умирающего человека, легкие которого заполняются кровью. — Но я не уйду.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Толбек, обходя ёкая по кругу.

— Спроси Азека, он поведает тебе.

— Ариман, что это значит?

— Ничего, — сказал корвид. Меж тем Хатхор Маат раскрыл замки на горжете, и из-под шлема с шипением заструился пар. — Он ведет речь о соглашении, которое мы с ним давно разорвали.

Шагнув к Азеку, пиррид движением мысли возжег пламя вокруг своих ладоней.

— В недрах той горы на Терре ты поклялся, что между нами больше не будет тайн, — напомнил Толбек. — Объясни, о чем говорит демон!

Но Ариман лишь показал ему на Диона и Волков, окутанных вспышками псионического сияния: имперцы прорывались к центру зала, круша потусторонние орды.

— У нас нет на это времени, — произнес Азек, отворачиваясь от пироманта.

Тот схватил корвида за руку.

— Нет, объясни сейчас же!

Ариман осознал, что ему, возможно, придется убить Толбека, и поднялся в пятое Исчисление. При мысли о том, какой неблагодарностью братья платят ему за все, что он совершает ради их спасения, в сердцах Азека вспыхнул гнев.

— Помнишь, как на «Торкветуме» войды Дрех’йе едва не разодрали вас всех когтями?

— Да, — сказал пиррид. — И что?

— Я мог выручить вас только одним способом. — В тело корвида потекла энергия Великого Океана. — Мне пришлось заключить сделку с Афоргомоном. Иначе вы неизбежно погибли бы.

— Что ты пообещал ему?

— Одну душу.

— Чью?

— Тогда я не знал. Демон говорил загадками.

— Но теперь ты понял?

Под ёкаем подогнулись ослабевшие ноги, и он рухнул на четвереньки.

— Он понял, — просипел автоматон, в грудной секции которого зияла дыра. — «Принц с глазами из праха, сердцем изо льда, душой из зеркал и лицом божества».

Из корпуса ёкая сыпалась пыль и сочилась смазка, вылетали блекнущие искорки желтушного света. Через считанные секунды демоническую сущность внутри него вновь затянет в глубины имматериума. Ариман направил энергию в кисти рук, готовясь окончательно столкнуть демона в бездну распада, но Афоргомон ощутил всплеск его силы и покачал головой.

— Без меня ты потерпишь неудачу, Азек, — прошептал ёкай, булькая горлом.

— Какая же от тебя помощь? Ты уже при смерти.

— Дай мне… то, что я хочу… и узнаешь…

Корвид с трудом отвел взгляд от гибнущего создания.

Исполинский труп Магнуса уменьшался с каждой секундой, и соразмерно его расщеплению возрастала сила осколков в плоти летописца. Отряд Прома, сражающийся внизу, под громадным телом примарха Тысячи Сынов, все ближе подходил к центру пирамиды.

— Афоргомон говорит правду, — сказал Ариман, повернувшись к братьям. Сердца корвида обратились в холодную сталь. — Я понял, кто ему нужен.