Амон несся по волнам Великого Океана, вздымаясь на гребнях эмоций и валах беспокойных сознаний. +Вот она, жизнь в ее истинной форме!+ воскликнул Магнус, мчавшийся над ним. +Свободная от оков материального мира, ограниченная только нашим воображением.+

Примарх и его советник стремительно летели по имматериуму, блистая подобно метеорам. Воина переполняла радость: в этом царстве законы физики не имели власти, и раздробленный позвоночник не сдерживал его.

Здесь не было ничего доброго или злого, благого или дурного.

След путников пламенел, как ярчайший маяк, приманивая всевозможных тварей варпа — от стай атавистичных птицеподобных падальщиков до титанических левиафанов, само существование которых не поддавалось человеческому осмыслению.

Но странников никто не трогал.

Обитатели эмпиреев знали Циклопа и не решались досаждать ему, даже расколотому. Дерзкие порождения самой беспримесной ярости тоже уступали дорогу примарху: инстинкт выживания, пусть ослабленный, предупреждал их о гибельной угрозе.

Легионер держался рядом с отцом. Так неприкрыто сверкая в полете, они серьезно рисковали, что и очаровывало, и ужасало Амона. Да, эфирные сущности боялись Магнуса, но не его помощника.

Если он слишком далеко оторвется от Алого Короля, то сгинет.

Тонкое тело советника, сплетенное из материи грез, воплощало его идеализированное представление о самом себе. Броня воина мерцала, как прозрачный кристалл, лучась насыщенным багрянцем и расплавленным золотом.

+Ну же, Амон!+ воскликнул Циклоп и завертелся вокруг своей оси, рассыпая несущиеся по спирали сгустки вдохновения. +Отринь эту подражательную ипостась. Стань тем, кем пожелаешь, — богом в обличье смертного, крылатым духом или изменчивым огненным драконом!+

Движением мысли советник превратил себя в поток ослепительной энергии, сверхплотную двойную спираль из вращающихся шестерён, глаз и логических цепочек, более изящных, чем лучшие рассуждения величайших философов человечества. Амон осознал свою красоту, и его слезы восхищения рассыпались по небосводу эмпиреев невиданными прежде светилами.

Алый Король парил возле него в образе искрящегося феникса, чьи крылья блистали янтарем, глаза горели звездным пламенем, а сердце воплощало собой сверхновую. Мощь и интеллект Магнуса слились воедино; он воспарял на эфирных ветрах, прожигая в варпе тропу из света. Там, где сияние Циклопа просачивалось в материальный мир, людей с восприимчивым разумом посещали сказочные мечты и таинственные сны.

Путники оставили Мир Девяти Солнц далеко позади. Направляясь к месту, которое примарх назвал Планетарием, они мчались за пределами времени и пространства. В одно мгновение пилигримы совершали деяния, доступные лишь горстке одаренных личностей. Магнус и его советник прорвались сквозь варп-бури печальной красоты, скользнули по краю капризной тьмы Гибельного шторма Лоргара и преодолели медленно растущие круговороты возрожденной надежды.

Всюду царил хаос, но Амон пытался найти в нем упорядоченные последовательности. Отзываясь на его желания, Великий Океан преобразовывал себя, ткал гобелены истории из прядей забытых, памятных и невозможных событий.

Здесь, в смятении варпа, путники находили маршрут по подсказкам, кроющимся в геометрически правильных конфигурациях космических объектов, которые с идеальной синхронностью выстраивались в нескольких измерениях сразу. Перед воином и примархом возникали области пересечения реальностей и зоны благоприятных совпадений, что искушали проследить их развитие до конца. Исследуя самые дальние уголки Великого Океана вместе с отцом, Амон испытывал неописуемое упоение. Оно дурманило легионера, напоминая о славных днях, когда такие странствия происходили ежедневно.

В эмпиреях им встречались миры, сам воздух которых полнился знанием, — в их атмосфере поместились бы тексты всех томов воображаемой библиотеки Борхеса[81]. Здесь кружили планеты сложнейшей фрактальной формы, где хватило бы поверхностей для каждого росчерка пера с начала времен. Увидев новорожденную галактику, звезды которой испускали лучи с закодированными в них тайнами Акаша, советник омылся в лучах чистейшего просвещения.

Но в конечном счете Магнус уже выбрал место для будущего Планетария — там, где Великий Океан безграничных возможностей мог влиться в физическую вселенную, где метафорическое море грез стало бы реальным. Примарх нашел мир, скрытый от посторонних взоров особым расположением галактик, подходы к которому он собирался запереть небесными замками, открывающимися только при уникальном сочетании созвездий.

+При виде подобной красоты легко забыть, что магистр войны разорвал Империум надвое,+ отправил Амон, когда они задержались, чтобы полюбоваться находкой Алого Короля. +Мысли о битвах кажутся столь далекими…+

+Да, беспредельность имматериума производит такой эффект,+ согласился Магнус. +Любые дела смертных на его фоне меркнут до полной ничтожности.+

+Но, если наши дела не отражаются на великом гобелене творения, зачем же мы так мучаемся и страдаем, пытаясь изменить ход событий?+ спросил легионер. +Хоть одно свершение в истории оказалось настолько грандиозным, что его последствия для космоса были различимы при взгляде с такой возвышенной, вселенской перспективы?+

Расплавив пламенные крылья, Циклоп-феникс устремился к разгорающемуся пожару энергий — невыносимо яркой туманности, сотканной из кричащих эмоций. Ее породила какая-то незримая катастрофа в материальном измерении.

+Амон, все мы следуем велениям лучшим аспектов наших личностей. Никто из нас не способен оставаться в стороне, когда разворачивается главная битва нашего времени. Наши братья вгрызаются друг в друга с ненавистью, какая возникает лишь из погубленной любви. Разве сумеем мы жить в мире с собой, если не попробуем смягчить нынешний кошмар?+

+Даже если не сможем повлиять на его исход?+ уточнил советник.

+А кто сказал, что мне это не удастся?+

+Некоторые назвали бы подобное заявление само-уверенным.+

+Тогда позволь спросить у тебя кое-что,+ передал Алый Король. +Представь, что ты в одиночку охранял берега Просперо, когда пришли Волки. Как бы ты поступил? Отошел бы в сторону, опустил бы руки, зная, что никак не изменишь исход вторжения?+

+Нет, я сражался бы.+

+Вот почему я не бездействую. Пусть мы осуждены, пусть наши имена и деяния останутся очерненными, пока не угаснут звезды, но, поверь, Утизаар, в любых поступках я руководствовался честью. Да, и гордостью, но неизменно…+

Магнус умолк, и Амон почувствовал дрожь, разошедшуюся от примарха по варпу. Эфирные твари тоже ощутили ее и впились в путников голодными глазами.

+Мой господин, что-то не так?+

Образ Циклопа замерцал, его пылающие крылья потускнели и угасли. Из затухающего огня возникло прежнее физическое обличье примарха. Исчез Алый Король, увиденный советником на вершине Обсидиановой Башни; создание перед Амоном было тенью того могучего воина-монарха. Цена их вояжа по имматериуму оказалась гораздо выше, чем опасался легионер.

Великий Океан таил в себе много опасностей, включая искусы, манящие путников удаляться от тел на небезопасное расстояние. Магнус и Амон, словно послушники в первом полете, недопустимо углубились в варп, пока искали нужный им мир.

Враждебные сущности во тьме подняли головы, учуяв нежданную возможность для атаки, и собрались вокруг странников, будто стервятники у свежего трупа.

+Балек?+ нерешительно, с легким беспокойством спросил примарх. +Балек Утизаар, это ты? Твоя аура как-то… изменилась.+

+Нет, мой господин, это Амон.+

+Амон из Корвидов? Зачем ты здесь? Я вызывал к себе Балека.+

Советник задержался с ответом, увидев, что по биополю Магнуса, словно яд, расползается жуткая неуверенность. Она вытекала наружу, образуя бурлящие вздутия и завихрения в эфире — первые признаки надвигающейся бури.

+Балека тут нет, мой господин,+ передал воин. +Он… он мертв.+

+Мертв? С чего ты взял? Балек жив, вот только утром я беседовал с ним в Отражающих пещерах.+

+Нет, мой господин,+ повторил легионер. Вид растерянного отца причинял ему страдание, как от удара ножом в сердце. Полная беспомощность Амона перед коварной, неуловимой болезнью примарха давила на воина сокрушительно тяжким грузом. +Не беседовали.+

Колебания расколотой души Магнуса распространялись по варпу, как кровь, пролившаяся в воду. Амон давно подозревал, что в имматериуме деградация раздробленной личности Циклопа усилится, но предполагал, что ради надежды на восстановление ее цельности стоит рискнуть.

+Да нет же, беседовал,+ возразил примарх. +Я… Это ты, Амон?+

+Верно, мой господин.+ Легионер прослезился, заметив в ауре отца страх. +Нам нужно вернуться в Обсидиановую Башню.+

+Обсидиановую Башню? Не знаю такого места,+ отрезал Магнус. +Ты говоришь загадками, Амон. Во имя Императора, объясни мне, почему Утизаар не пришел!+

Воин просто не мог открыть Циклопу правду о том, какая судьба постигла Балека Утизаара. Амон не хотел ранить отца напоминанием о том, что сам примарх своими чарами убил телепата Атенейцев, когда тот проник в его мысли. Подобная истина разрушила бы Магнуса, и хищные твари варпа безжалостно пожрали бы их обоих.

+Мы возвращаемся на Просперо,+ объявил Циклоп. +И там я разберусь, почему ты лжешь мне, Амон.+

+Мой господин, я не лгу. И на Просперо нам не вернуться.+

+Почему же?+

Легионер понял, что придется отвечать правдиво, и существа во мраке обнажили имматериальные клыки, словно заточили ножи.

+Просперо больше нет. Волки сожгли его дотла.+

Магнус словно бы взорвался горем — по всем направлениям от него понесся выброс простейшей эмоции, усиленной невообразимо могучим чувством вины и тяжким бременем знания. Эмпиреи вспыхнули, и миллионы смертных в десятках тысяч миров увидели кошмарные сны.

Эфирный огонь опалил тонкое тело Амона, и воин закричал, чувствуя, как страхи и тайны примарха выжигают клейма на его душе. Броня легионера рассыпалась пеплом, оставив его обличье из света ужасающе беззащитным. Взмыв к высшим Исчислениям, разум советника инстинктивно поднял ментальные щиты и перекрыл мучительным ощущениям доступ к вопящему сознанию.

Как только Амон подавил боль, его варп-взор пронзил завесу псионического пожара, разожженного Магнусом.

Алый Король исчез.

Легионер остался один.

И создания из тьмы набросились на него.

В Камити-Соне воцарилось нечто вроде спокойствия. Битва закончилась, шел подсчет потерь. Йасу Нагасена одиноко стоял в развалинах главной галереи камер, среди обугленных трупов заключенных. Вораксы рыскали по залу, добивая тех узников, в которых еще теплилась жизнь. Смрад горящей плоти окутывал агента плотным саваном.

Вероломные Астартес бежали, оседлав чудовищную богомашину. Никто не знал, где они скрываются: поднявшаяся ведьмовская буря не позволила сразу же погнаться за ними. Сейчас «Урсараксы» под началом Аракса прочесывали верхние уровни тюрьмы в поисках багряных колдунов.

Нагасена подошел к телу первого человека, убитого им сегодня, и, заворчав от жгучей боли в боку, опустился на колени, словно верующий в храме, готовый пасть ниц перед своим богом. Кожу над треснувшими ребрами покрывали кровоподтеки, но агент выжил, и такие травмы казались ему мелочью.

Когда прекрасный мечник с лицом примарха Фулгрима презрительно сбросил Нагасену с галереи, один из «Урсараксов» перехватил его в полете и опустил на землю.

Йасу выжил, но Сёдзики погибла.

Агент поднял ее: клинок заканчивался ровным изломом на расстоянии ладони от круглой гарды. Поднеся оружие к губам, Нагасена поцеловал блестящую сталь, повернул рукоять и всадил сломанный меч в мертвеца.

— Тебя зовут Сёдзики, что означает «честность», — произнес Йасу, кланяясь вертикально стоящему клинку. — Ты была моей добродетелью и моим бременем. Ты спасала мне душу и жизнь, и за это я благодарю тебя.

Сложив руки перед собой, Нагасена умолк и прислушался: в зале трещало пламя, догорали трупы арестантов.

— До того как обрести тебя, я был глупцом и бахвалом, человеком дурного нрава и скверных привычек. Но, когда мастер Нагамицу соединил нас, живущая в тебе праведность стала частью меня. С тех пор я не изрекал лжи и не позорил твоего имени.

Подняв голову, Йасу тихо запел на ритмичном языке родного края:

Закончив петь, Нагасена почувствовал, что утратил еще одну частицу души, и замок, на который он запер прежние пороки, рассыпался в прах. Клятва, однажды принесенная агентом на клинке Сёдзики, служила ему жизненным якорем и нравственным ориентиром в те времена, когда подобные качества ценились превыше всего.

Йасу ощутил чье-то присутствие; кто бы ни стоял за спиной Нагасены, ему хватило такта не вмешиваться в ритуал. Волоски на шее агента встали дыбом, и он понял, что к нему подошел Бёдвар Бъярки.

Оставив Сёдзики в трупе, Нагасена одним плавным движением выпрямился и развернулся на пятках. Рунный жрец осматривал картину бойни с безразличным видом человека, совершенно не впечатленного подобным кровопролитием.

— Починить не сможешь? — спросил фенрисиец, кивком указав на сломанный меч.

— А ты сможешь вернуть павшего брата к жизни? — огрызнулся Йасу.

Он тут же пожалел о своих словах. Волк обнажил клыки, и, если бы не властные полномочия Нагасены, агент немедленно поплатился бы головой за дерзкий ответ.

— Нет, — сказал Бъярки, — но оружие ведь не живое.

Йасу сцепил перед собой пальцы рук.

— Извини меня, Бёдвар, — произнес он. — Объятый печалью, я говорил необдуманно. Просто… просто мне казалось, что ты понимаешь, как важна для меня Сёдзики.

— Клинок был мастерской работы, — согласился легионер, положив огромную руку на плечо агенту. — Его с умением и любовью выковали из острейшей стали и драконьего дыхания. И я точно знаю, как ты относился к мечу. Но даже такое оружие порой удается восстановить.

— Только не Сёдзики, — возразил Нагасена.

— Может, да, может, нет, — отозвался Бъярки. — Но не путай клинок с его хозяином. Один сломался, другой выдержит.

— Надеюсь, ты прав, друг мой.

— Это ведомо лишь вюрду. — Фенрисиец отвернулся.

— Мне жаль, что Харр Балегюр погиб, — промолвил Йасу.

Воин помедлил и кивнул, не оборачиваясь.

— Пришел его час, — сказал Бёдвар, фаталистически пожав плечами. — Мы устроим Харру проводы, когда уберемся подальше отсюда.

— «Проводы»?

— Обряд прощания, вроде того, что ты провел для меча, — пояснил Бъярки. — Харр должен вернуться на Фенрис, но если нити судьбы уведут нас от Асахейма, то подойдет любая планета с океаном. Балегюр был из племени ваттъя — ловцов многоруких ваттердарков. Его нужно похоронить в волнах.

— Могу я присутствовать на проводах?

Бъярки оглянулся через плечо.

— Нет. — Зашагав прочь, он добавил: — Идем.

Агент последовал за рунным жрецом.

— Сестра Цезария связывалась с тобой? — поинтересовался Йасу.

— Нет, и это скверно, но мы не в ответе за нее.

Космические Волки собрались у погребального костра из горящих тел. Густой дым немного прикрывал уродства мутантов, но смотреть на них все равно не хотелось. Стая обернулась к подошедшим бойцам; судя по враждебности в запавших желтых глазах воинов, они с трудом сдерживали агрессию.

Не успел Бъярки заговорить, как к нему обратился Свафнир Раквульф:

— Позволь мне убить пленника. Надо, чтобы он ушел вместе с тенью Харра Балегюра. Каждый воин должен знать, почему вюрд перерезал его нить.

Взглянув за спину Свафниру, Нагасена увидел, что Ольгир Виддоусин держит на цепи какого-то нордафрикейца, болезненного, худого и со множественными переломами ног. У мужчины осталась только одна рука, которой он прижимал к груди обколотую керамическую урну. Нижнюю часть его лица скрывала маска позора — кляп из кожаных лент с узлами. На Волков он смотрел широко раскрытым от ужаса глазом, и Йасу отлично понимал почему.

— Лемюэль Гамон, — произнес агент, и мужчина уставился на него с безмолвной, почти безнадежной мольбой. Нагасена долго изучал труды этого летописца и знал его лицо не хуже собственного, однако за пять лет в Камити-Соне узник состарился на целых пятнадцать и лишился всего жира на когда-то округлом теле.

Подойдя к нему, Йасу опустился на одно колено и протянул руку к застежке маски.

— Неразумно, — предупредил его Бёдвар. — Ты говорил, что он — ученик Аримана. Наверняка в нем малефикарум.

— Как ему отвечать на вопросы с кляпом во рту?

Бъярки ухмыльнулся.

— Я вырву из него правду так, что нам не придется слушать порченые слова, — пообещал рунный жрец.

Пленник захныкал от страха и попытался отползти, невзирая на жуткую боль в раздробленных ногах.

— Не надо, Бёдвар, — твердо сказал Нагасена.

Пожав плечами, Бъярки забрал у Виддоусина цепь-поводок и дернул за нее, заставив Гамона поднять голову.

— Мы снимем узду, летописец, — сказал воин, — но учти: ты сдохнешь, если хотя бы набздишь колдовством.

Как только Лемюэль кивнул, Волк выпустил натянутую цепь. Узник дернулся, обломки костей в ногах заскрежетали друг о друга, и он приглушенно застонал сквозь маску.

Агент посмотрел Гамону прямо в лицо.

— Меня зовут Йасу Нагасена, — начал он. — Я хочу вынуть кляп, чтобы допросить тебя. Отвечай честно, и мы исцелим твои раны, однако имей в виду, что лгать мне чрезвычайно опасно. Кивни, если понял меня.

Лемюэль опустил подбородок. Осторожно расстегнув крепления кожаной маски, агент вытащил кляп, и летописец судорожно втянул воздух. Зрачки у него расширились от боли, на коже от испуга выступил холодный пот.

— Они забрали Камиллу, — быстро проговорил Гамон. — Прошу вас, верните ее. И еще Чайя — она в одной из камер наверху. Та штука, вроде сервитора, ударила ее. Может, убила, я не знаю… Пожалуйста, посмотрите, что с Чайей. Помогите ей…

Вскинув ладонь, Нагасена остановил лепет узника.

— Легионеры Пятнадцатого схватили госпожу Шивани?

— Да.

— А что с Махавасту Каллимаком? Его тоже увели?

Летописец исподволь взглянул на Бёдвара, и Йасу осознал: пленник боится, что ответ будет стоить ему жизни.

— Нет.

— Каллимака не забрали?

— Его здесь никогда не было.

Йасу покачался на корточках, обдумывая новую информацию. Он поднял глаза на Бъярки, затем снова повернулся к Лемюэлю.

— Насколько я понимаю, факты таковы. Ты, госпожа Шивани и Махавасту Каллимак находились на борту грузового транспорта «Киприа Селена». В системной точке Мандевилля его перехватил «Храфнкель». Мои сведения верны?

Гамон кивнул.

— Да. Нет. То есть не совсем. Чайя тоже была с нами.

— Кто такая Чайя?

— Уроженка Просперо, — объяснил летописец, и Космические Волки сплюнули, услышав название родины врага. — Они с Камиллой любили друг друга, поэтому Парвати улетела с нами. Сейчас она наверху, в галерее. Помогите ей, пожалуйста.

— Только если ты сообщишь все, что мне нужно знать, — сказал агент. — Где сейчас Каллимак? Он поднимался с вами на «Киприа Селену»?

— Да, Махавасту отправился с нами, — задыхаясь, произнес Лемюэль. Его черты словно бы застыли от постоянно усиливающейся боли. — Но мне неизвестно, что с ним произошло, клянусь вам. Нас разделили. Захватчики допрашивали нас, пока мы лежали лицом в грязи, с красной глиной во рту и на глазах. Там были воины вроде него, в кожаных масках, с желтыми очами и ледяными ножами.

Узник неудержимо расплакался.

— Они разрезали нас на куски, вскрыли наши разумы и вытащили оттуда все тайные мысли! Заставили кричать и молить о пощаде, а потом, когда закончили, бросили нас во тьме. Троном клянусь, я не знаю, что случилось с Махавасту! В тюрьме он мне не попадался.

Нагасена заглянул в полный муки глаз Лемюэля Гамона, ища там признаки обмана, но ничего не отыскал. Вздохнув, Йасу принял решение.

— Если Чайя жива, я приведу ее к тебе.

— Спасибо, — прошептал летописец, сотрясаясь от рыданий.

— В обмен на спасение ваших жизней ты поможешь мне найти Азека Аримана, — добавил агент.

— Что?! — выкрикнул Лемюэль, и надежда в его взгляде угасла. — Нет, прошу вас! С меня довольно, я не желаю приближаться к этим чудовищам! Молю вас, лучше убейте меня, но не вынуждайте снова встречаться с Ариманом!

Заворчав от нетерпения, Бъярки присел на одно колено возле Гамона, оскалил зубы в свирепой усмешке и выгнул бровь. При виде громадного Волка пленник съежился от ужаса.

— Я — Бёдвар Бъярки, рунный жрец ярла Огвая Огвая Хельмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком, — промолвил фенрисиец. — Скажи, смертный, кого ты сейчас боишься сильнее — меня или Азека Аримана?

— Тебя.

— А кого из нас ты ненавидишь сильнее?

— Его, — мгновенно ответил Лемюэль.

— И хочешь его смерти, йа?

— Да.

Космический Волк ухмыльнулся.

— Ну, вот и договорились. Ты поведаешь нам все, что тебе известно о багряных колдунах и о том, где их найти. Потом скажешь мне, почему враги пошли на такой риск, чтобы освободить тебя.

— Но я ничего не знаю.

— Увидим, — отозвался Бёдвар.

Выпрямившись, рунный жрец снова сплюнул, как будто запятнал себя этим обменом фразами, и повернулся к Ольгиру Виддоусйну.

— Ты разбираешься в телах смертных, — произнес Бъярки. — Проследи, чтобы он выжил, и доставь его на борт «Дорамаара».

— Будет сделано.

Ольгир нагнулся, поднял Лемюэля и буквально закинул себе на плечо. Пока космодесантник уносил летописца, тот непрерывно кричал от боли.

— Гамон говорил правду? — спросил Йасу.

— Да. Или, по крайней мере, думал так.

— Ты думаешь, кто-то повлиял на его сознание?

— Они уже не раз такое проделывали. — Бёдвар постучал пальцем по окровавленному лбу. — Чернокнижники весьма коварны. Возможно, мы не вправе доверять никому из тех, кто общался с сынами Магнуса.

— Искренне надеюсь, что ты ошибаешься, — заявил Нагасена. — У нас нет лучшего способа отыскать Тысячу Сынов.

— Может, и есть, — сказал кто-то позади них усталым голосом.

Бъярки зарычал, учуяв знакомый запах. Крутнувшись на месте, он схватился за оружие и резко выбросил свободную руку вперед. Его латную перчатку окружил ореол бледного света.

Последовав примеру рунного жреца, Йасу потянулся к Сёдзики, но нашарил только пустые ножны. Волкитный пистолет тоже пропал, однако агент уже понял, что стрелять ему не в кого.

Дион Пром подошел к ним, волоча за собой бессознательного воина в багряном доспехе, с кровавым месивом на месте лица.

— Его зовут Менкаура.

Амон втянул ртом воздух, жаркий, как в топке, и эфирная энергия обожгла ему легкие. Резко открыв глаза, советник увидел перед собой темное сердце колоссального варп-шторма, ярящегося над Обсидиановой Башней. Око бури кипело мощью имматериума.

Вокруг легионера сверкнули разветвленные молнии, и несколько разбитых шпилей рухнули с боков твердыни, рассыпаясь каскадами остекленевшего камня.

Приступ мучительной боли едва не ослепил Амона. Воин закричал, вспомнив, как его тонкое тело исступленно рвали кошмарными клыками и жуткими когтями свирепые твари эмпиреев.

Целые стаи чудовищ собрались для пира, и советник не мог биться с ними. Он едва успел сбежать в свое материальное воплощение.

Легионер хотел встать, но не сумел даже пошевелиться.

Его парализованное физическое тело находилось внутри золотого трона жизнеобеспечения. После недавней безграничной свободы полная неподвижность вновь, словно впервые, ужаснула Амона.

— Отец! — крикнул воин, но вихрь лишь захохотал в ответ.

Космодесантник закрутил головой, озираясь по сторонам, однако примарх исчез бесследно.

Он неуловимо слабо ощущал конечности и пытался пошевелить ими, напрягаясь так, что на шее вздувались жилы. Как долго длилось странствие по Великому Океану? Насколько исцелилось тело Амона в отсутствие духа?

«Недостаточно».

Буря меж тем усиливалась. Раскаты грома отразились от исполинского горного хребта, которого еще не существовало, когда советник в прошлый раз смотрел вдаль с вершины цитадели. Ураганные ветра сотрясали Обсидиановую Башню, и с ее стен падали обломки камня — громадные, будто айсберги, отколовшиеся от ледника.

Амон заставил себя перейти в нижние Исчисления, изгнать неупорядоченность спокойствием. Тело воина, пусть изломанное, по-прежнему подчинялось его командам — если не биологическим, то псионическим.

В завывающих шквалах бесновалась мощь варпа. Легионер вобрал ее в свою плоть и вновь закричал, чувствуя, как измученный организм начинает распадаться изнутри. Втолкнув кин-силу в скелет, Амон приказал себе встать на ноги. Твердыня продолжала содрогаться, разваливаясь на куски.

Медленно, очень медленно, сражаясь за каждый миллиметр, воин поднялся с трона.

— Магнус Красный! — рявкнул он в пасть шторма. — Покажись!

Шаги давались Амону ценой жутких страданий: казалось, его кости состоят из постепенно трескающегося стекла. Подавив муки, легионер прошел к центру вершины и усилием воли встал на колени. Он приложил ладонь к площадке с резными символами, надеясь отыскать какие-нибудь следы генетического прародителя.

Ничего.

Примарх покинул Обсидиановую Башню.

Выпрямившись, Амон глухо простонал от боли и осознал, что теперь даже искусство Павонидов не исправит вреда, который он сам причинил своему телу. Направив в бурю ментальный призыв, советник заковылял к осыпающемуся краю цитадели.

По всей линии горизонта алели огненные смерчи — Планета Чернокнижников пылала, охваченная хаотическими изменениями. Легионер чувствовал, как внутреннее неистовство мира окончательно выходит из-под контроля. Мощь творения сбрасывала оковы, надетые на нее разумом.

— Куда же ты ушел? — спросил Амон.

Ответа не прозвучало, но воин по-прежнему ощущал присутствие отца — далекое, слабое и безнадежно потерянное.

— Разум, лишенный цели, обречен блуждать во тьме, — произнес советник.

В ту же секунду оглушительный хруст кладки утонул в грохочущем реве турбин.

Легионер поднял глаза к небу, где его «Грозовая птица» стремительно вырвалась из силков бури, словно феникс в полете к своему последнему костру. Сделав круг над вершиной, транспортник завис перед Амоном и опустил десантную аппарель.

Стоило воину подняться на борт, как Обсидиановая Башня рухнула внутрь себя лавинами косного камня и бездушного стекла. На ее месте возникла пирамидальная груда мерцающих черных осколков — темная насмешка над всеми утратами Тысячи Сынов.

Когда «Грозовая птица» отвернула от руин цитадели Алого Короля, легионер окинул взором пейзаж безумной планеты, стараясь отыскать своего примарха.

— Я верну тебя домой, отец, — пообещал Амон.

Битва за Камити-Сону окончилась, но в ее разваливающихся недрах еще тлели угольки жестоких схваток. Под гигантскими сводами орбитальной тюрьмы ухали и ворчали стаи зверолюдей. Мстительные Сестры Безмолвия охотились на них и истребляли в свирепых стычках.

Йасу Нагасена сдержал слово и отыскал в одной из камер на верхнем ярусе женщину, внешность которой подходила под описание Лемюэля. Она выжила, но страдала от перелома челюсти и тяжелого сотрясения мозга.

Большинство узников погибли, поэтому, взяв пленников под охрану, имперцы приняли решение оставить комплекс. Пром, Нагасена и Бъярки возглавили переход отряда по полосе разрушений, отмечавшей путь «Разбойника» изменников.

Они пробирались к зоне эвакуации через расколотые ворота и коридоры с осыпавшимися каменными стенами. В тенях таились бормочущие призраки, и Бёдвар порой изрекал слова-обереги от новосозданных вигхтов[82] Подвселенной.

Наконец Дион вывел группу к верхним посадочным отсекам. Там их ждала картина такой резни, что даже самые стойкие из имперских воинов побледнели. Повсюду среди обломков полностью разрушенной палубы лежали сотни разорванных тел: Сестры в доспехах с бронзовой отделкой, целые манипулы роботов и вражеские легионеры без гербов или иных знаков различия на латах.

Каждого из них, не разбирая врагов и друзей, убил предательский «Разбойник».

Сам титан стоял на коленях, безжизненно свесив голову на расплавленные остатки туловища. В черепе исполина мелькали всполохи жаркого голубого пламени, из разбитого корпуса лилась горящим дождем машинная кровь.

Под гигантом лежала имперская «Гончая» с раздавленными ногами; ее плазменная бласт-пушка еще светилась после финального убойного выстрела. Магос Виденс и прочие адепты Механикума сломя голову бросились через поле боя к павшей богомашине, хотя ее уже ничто бы не спасло.

Союзники последовали за ними с большей осторожностью, добивая раненых изменников и проверяя, нет ли в отсеке выживших Сестер. Вскоре имперцы установили два факта.

Среди убитых не было воинов Тысячи Сынов.

Вражеских десантных кораблей на палубе тоже не имелось.

— Антака Киваан уничтожил звездолет противника? — уточнил Пром.

— Он — Гвардеец Ворона, — сказал Йасу, и другого ответа не потребовалось.

Дион выругался.

— Значит, предатели удрали в пустоту и попытаются захватить другой транспорт! — Библиарий открыл вокс-канал к «Аретузе»: — Магос Икскюль, говорит Пром. К вам направляются десантные корабли неприятеля. Приготовьтесь к отражению абордажа.

— Абордажа? — повторил командир «Аретузы». — Пустота бурлит от ЭМИ-помех, но к нам определенно не приближаются никакие аппараты.

— Они улетели не на штурмкатерах, — раздался женский голос, наполненный болью.

Доспех сестры Цезарии от наплечников до поножей заливала кровь, нагрудник сверху донизу рассекала пробоина, а голова воительницы блестела красной влагой. Стояла Лавентура только потому, что опиралась на руку Свафнира Раквульфа.

— Ты видела, как они бежали? — спросил Нагасена.

— Враги захватили «Озирис-Пантею». — Цезария отхаркнула сгусток крови. — Прямо у нас из-под носа, вместе с грузом…

— «Озирис-Пантея»? — вмешался Дион. — Это еще что?

Лавентура хмыкнула с горькой иронией:

— Черный корабль.