– У меня никогда душа не лежала к музыке, – ответил дедушка. – И голова кружится, даже когда просто встаю на лестницу, чтобы накрыть дранкой уборную. – Он покачал головой. – Знаете что? Раз уж на небесах так чертовски хорошо, почему вы не отправляетесь туда сами?

Тут и мама как раз вернулась:

– Лимонад закончился. Нашла всего один кувшин. Знаю, как вы к такому относитесь, преподобный, но...

– Хвала Всевышнему! – Преподобный выхватил у нее кувшин и сделал мощный глоток.

– Вы хорошая женщина, и я очень вам признателен, – сказал он маме и ретировался.

– Эй! – окликнула его мама. – А что вы думаете делать с дедушкой?

– Не бойтесь, – ответил преподобный. – Положимся на силу молитвы.

И умчался по дороге, только пыль столбом.

– Черт возьми, да он же кувшин утащил! – буркнул дедушка. – Как по мне, так полагается он только на одну силу – кукурузный виски.

Мама глянула на него, и, разразившись слезами, убежала в дом.

– Что это с ней? – удивился дед.

– Не обращай внимания, – сказал я. – Сьюзи, ты стой здесь и отгоняй от дедушки мух, а мне надо кое-что сделать.

И я ушел в дом.

Не успел я переступить порог, как в голове созрело решение. Сердце надрывалось видеть, как мама ревет во всю глотку.

– Что нам делать? Что нам делать? – причитала она в кухне, повиснув на папе.

– Ну, полно, Адди, уймись, – поглаживал тот ее по плечу. – Рано или поздно все образуется.

– Так жить попросту невыносимо, – всхлипнула мама. – Если дедушка не образумится, однажды утром мы спустимся к завтраку, и увидим перед собой скелет. А что скажут соседи, когда увидят мешок костей на моем милом крылечке? Сраму не оберемся – вот что!

– Выше нос, мам, – сказал я. – У меня идея.

– Какая такая идея? – Мама перестала плакать.

– Я решил прогуляться в Долину Привидений.

– В Долину Привидений? – Мама так побледнела, что даже веснушки исчезли. – О, нет, нет, боже...

– Помощь есть помощь, откуда бы ни исходила, – пожал я плечами. – Сдается, выбора у нас нет.

Папа глубоко вздохнул:

– А ты не боишься?

– Только не днем. Кончайте беспокоиться. До темноты вернусь.

И я выбежал через заднюю дверь.

Я перемахнул через ограду и помчался через поле к речке. Задержавшись, выкопал свинью-копилку, спрятанную в бурьяне у скал, перешел вброд воду и направился к высокому лесу.

Добравшись до сосенок, я чутка сбавил скорость, чтобы осмотреться. Не было ни единой тропинки, потому что ее никто не протоптал. Даже днем люди старались держаться отсюда подальше: слишком уж тут темно и тоскливо. Я так и не увидел в кустах ни одной мелкой твари и даже птицы сторонились этого места.

Впрочем, я знал, куда идти. Только и требовалось, что перевалить хребет. Прямехонько у подножия, в самом глухом, темном и тоскливом месте находилась Долина Привидений.

В Долине Привидений была пещера.

А в пещере жила жрица вуду.

По крайней мере я рассчитывал найти ее там, но, когда на цыпочках спустил к большой черной дыре в скалах, не увидел ни одной живой души. Лишь тени роились вокруг.

Жуткое местечко, спору нет. Я старался не обращать внимания на зуд в ногах. Им хотелось дать драпака, но я не собирался так просто сдаваться.

– Эй! Есть кто-нибудь? Встречайте гостя, – обождав немного, закричал я.

– Хто? – проухал сверху чей-то голос.

– Я, Джоди Толивер.

– Хтооооооо?

Насчет птиц я ошибся, потому что с ветки у пещеры на меня глазел большущий филин.

Затем я опустил взгляд и – на те! – из щели в скалах выглядывает колдунья.

Я никогда ее не видел, но ошибки быть не могло. Она оказалась крошечным, тоненьким, как тростинка, цыпленочком в платье из сермяги, а лицо под широкополым капором было черно, как уголь.

– Фигня, сказал я себе. Было бы чего бояться. Это просто маленькая старушка, делов-то.

Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза. Они были гораздо больше, чем у той совы, и вдвое ярче.

Ноги начали зудеть, что дурные, но я встретил ее взгляд:

– Здрасьте, жрица.

– Хтооооооо? – снова проухал филин.

– Это молодой Толивер, – объяснила колдунья. – У тебя что, вата в ушах? Летел бы ты заниматься своими делами, а?

Филин искоса на нее посмотрел и убрался. Колдунья вышла из пещеры.

– Не обращай внимания на Амвросия. Он слегка непривычен к компании. Только и видит, что меня да летучих мышей.

– Что еще за летучие мыши?

– Пещерные. – Колдунья расправила платье. – Прошу прощения, что не приглашаю внутрь, но у меня дома такой бардак. Собиралась убраться, но то одно, то другое – сначала Мировая война, будь она проклята, затем сухой закон, черт бы его побрал, вот руки и не доходят.

– Да ладно, – повежливее ответил я. – У меня вообще-то к вам дело.

– Оно понятно.

– И я тут вам принес одну безделицу.

Я отдал подарок.

– Что это?

– Моя копилка.

– Спасибо тебе большое.

– Давайте, разбейте ее.

Колдунья швырнула свинью-копилку на камень. Деньги разлетелись во все стороны, но она живо их собрала.

– Копил это почти два года. Сколько здесь?

– Восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и вот еще значок. – Она вроде как ухмыльнулась. – Красивый к тому же! Что на нем сказано?

– Живи тихо с молчаливым Кэлом1.

– Ну чем не предупреждение. – Колдунья опустила деньги в карман, а значок нацепила на платье. – Что ж, сынок, человека судят по делам его, как говорится. Чем я могу тебе помочь?

– Я насчет дедушки. Титуса Толивера.

– Титус Толивер? Ба, да я его знаю! Держал подпольную винокурню где-то на отшибе. Такой видный из себя, с черной бородищей.

– Был. Теперь он весь усох из-за ревматизма, неважно видит и совсем туг на ухо.

– Экая жалость! Но рано или поздно все мы начинаем разваливаться. А если пора уйти, то пора уйти.

– С этим-то у нас и проблема. Он не желает идти.

– Связан, что ли?

– Нет, мертв.

Колдунья пристально посмотрела на меня:

– Рассказывай.

И я рассказал.

Она выслушала, не прерывая. А когда я закончил, так на меня уставилась, что я чуть из кожи не выпрыгнул.

– Я догадывался, что вы можете не поверить, но это святая правда.

Колдунья покачала головой:

– Я верю тебе, сынок. Как уже говорила, я давно знаю твоего дедулю. Уже тогда был упертый, хоть кол на голове теши. Хронический случай упрямства.

– Скорее всего, но мы ничего не можем с этим поделать, док и преподобный тоже.

– А чего еще от этих двоих ждать? – сморщила нос колдунья. – Да что они вообще понимают?

– Не спорю, но, если вы нам не поможете, мы так и останемся между молотом и наковальней.

– Дай чутка подумать.

Колдунья выудила из кармана трубку и раскурила. Не знаю, что за табак она в нее закладывала, но вонища была убойная. Ноги снова зазудели, и не просто стопы, а полностью. В лесу смеркалось, налетел холодноватый такой ветер и застенал среди деревьев, заставляя листья шептаться между собой.

– Должен же быть какой-то выход – сказал я. – Амулет или там заклинание.

Она покачала головой:

– Это уже вчерашний день. Тут мы имеем дело с этой новомодной психологией, так что, и мыслить надо по-новомодному. Твоему дедушке не нужна ворожба. Он из Миссури, его собственные слова. Ему надо просто показать, вот и все.

– Показать что?

Колдунья хихикнула:

– Поняла! – Она подмигнула. – Точно, оно самое! Потерпи немного – я скоро.

И умчалась в пещеру.

Стал я ее, значит, ждать. Ветер свистел, ероша волосы на затылке, а листья были, будто человеческие голоса, шепчущие об ужасах, в которые совсем не хочется вслушиваться.

Затем колдунья снова вышла, что-то держа в руке.

– Вот, возьми, – сказала она.

– Что это?

Она рассказала, что это, а потом объяснила, что с этим делать.

– Неужто и вправду получится?

Это единственная возможность.

Итак, я сунул ее подарок в карман бриджей, и она меня подтолкнула:

– А теперь, сынок, поспеши домой, чтобы успеть к ужину.

Мне не требовалось повторять дважды – только не с этим холодным ветром, что стонал в деревьях, и не с темнотой, что сгущалась вокруг.

Я принес колдунье свои нижайшие благодарности и поспешил прочь, оставив ее перед пещерой. Когда я оборачивался последний раз, она полировала значок с Кулиджем кусочком ядовитого дуба.

Затем я продирался через лес и переваливал хребет. К тому времени, как впереди показалась поляна, стемнело так, что хоть глаз выколи, а, когда я переходил в брод речку, на воде уже рябила лунная дорожка. Ястребы, спокойно реявшие в небе над полем, внезапно всполошились, но я не стал ради них останавливаться. По прямой подбежал к ограде, перемахнул во двор и зашел в дом через черный ход.

Мама с кастрюлей стояла у плиты, а папа разливал суп. Они мне явно обрадовались.

– Слава богу! – воскликнула мама. – А то я уже собиралась посылать за тобой отца.

– Быстрее не получалось.

– Ты как раз к ужину, – сказал папа. – Нам бы проветрить мозги да решить, что делать со всем этим скандалом.

– Каким еще скандалом?

– Ну, для начала мисс Френси. Наплели ей в городе, что дед концы отдал, ну она как добрая соседка и настряпала нам всякой снеди, тоску-кручину заедать. Идет, значит, так вальяжненько к нам по дороге, разодетая, словно для воскресной службы, под мышкой горшок с варевом, вид скорбный такой. А тут глядь – дедуля на крыльце сидит да знай себе лыбится, весь мухами обсиженный.

– Ну и вот, полетело: горшок – вверх, а все, что в нем было, – вниз. Окатило с ног до головы, все платье в стряпне. А затем она как завопит таким благим матом, что у нас чуть барабанные перепонки не полопались, да как рванет куда глаза глядят!

– Весьма прискорбно, – сказал я.

– Не спеши горевать, это еще цветочки, – ответил отец. – Не успели мы очухаться, как заявляется Биксби и гудит в свой гудок. К деду он, ясен пень, не пошел – пришлось самому волочиться к катафалку.

– Чего он хотел?

– Сказал, что приехал за телом и если мы его живо не выдадим, то завтра с утра он первым же делом обратится к властям округа за издержкой.

– «За поддержкой», – поправила мама с таким видом, будто вот-вот снова ударится в слезы. – Сказал, что стыд и позор позволять дедушке вот так рассиживать на веранде. Все это солнце, мухи и так далее... грозил натравить санитарное управление, чтобы поместило нас в карантин.

– А дедушка что? – спросил я.

– Даже взглядом не повел. Старик Биксби уехал на своем катафалке, а дедушка и дальше качался на веранде под присмотром Сьюзи. Она пришла где-то через полчаса, когда село солнце... говорит, он стал жестким, как доска, но этого не замечает. Просто все время спрашивает насчет еды.

– Прекрасно, потому что у меня есть отличная штука. Колдунья дала ему для завтрака.

– Что это – яд? – папа разволновался. – Знаешь, я богобоязненный человек и с таким не связываюсь. К тому же, как ты его отравишь, если он и без того мертв?

– Да у меня и в мыслях такого нет. Вот что она дала.

И я выудил из кармана ее подарок, чтобы показать им.

– Боже правый, что это? – спросила мама.

Я рассказал что это и что с этим делать.

– В жизни большей чуши не слыхивала! – фыркнула мама.

Папа встревожился. 

– Эх, знал ведь, что тебя нельзя отпускать в Долину Призраков. У колдуньи, видать, шарики за ролики зашли, раз она тебе такое дает.

– Думаю, она знает, что делает, – возразил я. – К тому же я отдал за это все свои сбережения: восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и значок с портретом Кулиджа.

– Было бы о чем жалеть, значок с Кулиджем, – хмыкнул папа. – Все равно я стибрил его у одного янки, агента налоговой службы. – Он поскреб подбородок. – Но свои кровные это другое. Пожалуй, стоит попробовать.

– Но постой... – начала мама.

– У тебя есть что-то получше? – покачал головой папа. – Как я понимаю, за нас вот-вот возьмется санитарное управление, и тогда пиши пропало.

Мама издала настолько глубокий вздох, что он будто исходил из ее башмаков, точнее, мог бы, если бы она их носила.

– Ладно, Джоди, – согласилась она. – Делай, как сказала колдунья. Папа, сходи за дедушкой и Сьюзи, а я все подготовлю.

– Уверен, что выгорит? – спросил папа, глядя на предмет у меня в руке.

– Надеюсь. Другого-то выхода нет.

Папа вышел, я направился к столу и поступил, как придумала колдунья.

Потом вернулся отец со Сьюзи.

– Где дедушка? – спросила мама.

– Ползет потиху, – сказала Сьюзи. – Наверное этот, как его, Риджер Моррис.

– Ничего подобного. – В дверях, ступая, будто таракан по раскаленной сковородке, появился дедушка. – Просто я чутка одеревенел.

– Да, такой же деревянный, как доска четыре на четыре, – ответил папа. – Лежал бы ты в кровати с лилией в руках, а?

– Опять ты за свое, – буркнул дедушка. – Хоть до посинения повторяй, что не умер, все равно не верят.

– А ведь ты и правда посинел, – сказала Сьюзи. – Никогда такого лица не видела.

Да, он посинел и раздулся, но его это не волновало. Я вспоминал мамины слова о скелете за нашим обеденным столом и молил, чтобы задумка колдуньи нам помогла, иначе... Видите ли, дедушка с каждой минутой становился все мертвее.

Впрочем, вы бы так не подумали, будь с нами, когда он заметил снедь на столе. Сразу быстрее зашевелив поршнями, он доковылял до стула и грузно плюхнулся на него.

– Ну вот, – сказал дедушка, – ты, Адди, сегодня собой можешь гордиться. Здесь мое любимое: капуста и головы сома.

Он уже собирался наложить еду, но тут ему на глаза попался предмет рядом с тарелкой.

– Мать честная! – заорал он. – Это еще что такое?

– Ничего, только салфетка, – ответил я.