Вибхишана Лакшмане молвил: «Узнай, безгреховный,

Алтарь Индраджита стоит в этой роще смоковной.

Вон там, где угрюмое древо вздымается к небу,

Сын Раваны служит всегда перед битвою требу.

Притом Индраджиту даровано Брахмой уменье

Исчезнуть, оставив дерущихся в недоуменье.

По собственной воле дано ему стать невидимкой,

И грозные стрелы он мечет, окутавшись дымкой.

О Лакшмана, если появится недруг твой ярый,

Ему доскакать не давай до смоковницы старой!

Пускай Индраджит, колесница его и возничий

Внезапно окажутся стрел твоих метких добычей».

Тут Лакшмана лук с тетивою, из мурвы сплетенной,

Держа наготове, пристроился в роще зеленой.

И вскоре лихой четверни застучали копыта.

Рожденный Сумитрой царевич узрел Индраджита.

Со стягом своим он летел, не предвидя помехи.

Как пламя, сверкали на нем боевые доспехи.

Но Лакшмана пылко воскликнул: «Причина злосчастья

Для рода Икшваку — отца твоего любострастье!

Со мною ты должен сразиться, потомок Пуластьи»,

Меж тем, с укоризною в очи Вибхишане глядя,

Сын Раваны выкрикнул во всеуслышанье: «Дядя!

Ты,— брат моего дорогого родителя кровный,—

Меня дожидаешься с недругом в роще смоковной!

Забыл ты родство и не помнишь, где вскормлен и вспоен.

Без верности долгу, без чести, какой же ты воин?

За что отплатил ты предательством старшему брату,

Бесстыдно пойдя в услуженье к его супостату?

Чужого — родне предпочесть? Но такие повадки —

Ты сам посуди! — говорят о смекалки нехватке.

Чужак есть чужак, хоть ума обладай он палатой.

Всегда предпочтительней родственник твой глуповатый.

И в бранном союзе, поверь мне, чужак ненадежен.

Тебя он убьет, если будет наш род уничтожен.

Впервые у Раваны младшего брата воочью

Узрел я враждебность к родне средь Летающих Ночью!»

Вибхишана молвил: «Тебе ль упрекать меня в дури?

Я — ракшас, но есть у меня человечность в натуре.

Родства не забывший, о доброй пекущийся славе,

Приличья от братнина сына я требовать вправе.

В семействе бывает несходство, но я — не изгнанник.

Со мной будь учтив и почтителен, дерзкий племянник!

Коль скоро мой брат на соседское зарится злато

И жен у мужей похищает во имя разврата,

Мой долг — не колеблясь покинуть злонравного брата.

Как стены жилища, что пламенем, грозным объято!

Юнец тупоумный и чванный, с надменной осанкой!

Проклятье нависло над жизнью твоей и над Ланкой.

Веленьем судьбы обречен злосвирепый отец твой,

И Лакшмана прячет в колчане злосчастный конец твой!»