Сколь бы ни были интересны и важны отмеченные тенденции, указывающие на развитие повествовательного фольклора, выходящего за пределы традиционного мифологического мира, необходимо подчеркнуть, что определяющим и преобладающим в собрании Г. Ландтмана является материал, прямо относящийся к мифологии. Это вполне понятно, если учесть тот уровень общественного развития, на котором находились кивай, их соседи и все коренное население Новой Гвинеи в начале XX в. Первобытнообщинный образ жизни папуасов определял социальные отношения, характер и содержание представлений о мире, систему мифологии и фольклора. Собственно, о мифологии как целостной и законченной системе у папуасов, в том числе и у кивай, говорить трудно. Законченность свойственна обычно более поздним в историко-типологическом смысле системам. Мифология папуасов характеризуется большой степенью архаичности. Ее основу, несомненно, составляют культ умерших и культ предков, наличие культурных героев, комплекс магических представлений и вера в эффективность магических действий. Будет крайне неверно сводить мифологию папуасов к некоему набору повествовательных циклов или к знанию определенных персонажей, мест и т. д. Заслугой Г. Ландтмана было как раз то, что он очень широко и наглядно показал сложность и разнообразие мифологических связей у кивай, органическую включенность мифологии и в систему идеологических представлений, в систему знаний о мире и обществе, и в практическую деятельность коллектива (огородничество, охота, рыбная ловля), в его социальную практику (обряды, обмен, война и т. д.), в сферу духовной культуры (фольклор, культы, церемонии, искусство). Мифология так или иначе функционирует на всех уровнях жизни коллектива. При этом в разных жизненных ситуациях и при различных функциях она предстает разными своими аспектами, элементами, которые могут подчас противоречить один другому. Тексты мифов представляют собой лишь один из способов функционального закрепления и реализации мифологических знаний и мифологической практики коллектива. Они находятся в определенных связях с другими способами реализации. В принципе все способы равноправны. Нельзя рассуждать таким образом, что первоначально существовали рассказы, как наиболее полная и «правильная» форма реализации мифов, а затем эти последние стали внедряться в различные сферы общественной практики. Рассказы сами по себе, изолированные от общественно-культурного фона, от других форм реализации мифа, оказываются мало понятными, многое теряют в своей содержательности и смысловой значимости. Собственно говоря, в среде, которая их хранила, мифы никогда изолированно и не жили. Само оформление их в более или менее законченные повествования и функционирование («исполнение») были соотнесены с практическими целями коллектива и с широкими задачами объяснения окружающего мира и его упорядочения.

Мифологическая космогония у кивай, как и вообще у папуасов Новой Гвинеи, развита слабо. Однако «космогонические» рассказы, записанные Г. Ландтманом, исключительно интересны для изучающих повествовательный фольклор папуасов (Ландтман, № 451—455; наст, сб., № 98—101). В них мотивы возникновения небесных светил, звезд занимают, в сущности, второстепенное место, а на первом плане — похождения и отношения персонажей, которые впоследствии дали жизнь тем или иным небесным телам. Пожалуй, главным героем «космогонических» рассказов надо считать Гануми (луну). Некоторыми обстоятельствами своей «биографии» и своим поведением он напоминает мифических предков и культурных героев. Любопытен мотив, согласно которому полная приключений история жизни Гануми начинается с того, что родители пускают ребенка в корзине по воде. Как известно, этим мотивом открывается повествование о ряде персонажей древней мифологии пародов Европы и Востока. Столь же типичным является мотив мнимой матери. Гануми находит женщина, которая кладет вместо пего в корзину своего больного ребенка. В рассказе большую роль играет мотив инцеста, правда, в сознании повествователей и слушателей, знающих обстоятельства, ослабленный тем, что Гебае — неродная мать Гануми. Собственно, инцест является причиной превращения Гануми в луну. Спасаясь от людской молвы, приемная мать и сын поднимаются в небо, а затем сын поднимается еще выше. В заключение следуют разные этиологические подробности, объясняющие смену фаз луны и т. д.

В «космогонических» рассказах прихотливо сплетены чисто бытовые описания, этиологические объяснения, ритуальные эпизоды, фантастические мотивы и мотивы похождений главного героя, уводящие повествование от мифологического контекста. Особенно показателен густой слой бытовых мотивировок, пронизывающий этиологические эпизоды.

У кивай Г. Ландтман отметил существование мифологических представлений о небе, звездах, о наличии других миров, о причинах, вызывающих дождь, молнию и т. д. Часто такие представления не отражены в каких-то цельных повествованиях, и папуасы просто делятся ими как своими знаниями. Согласно этим представлениям, небо — это голубой каменный свод, по которому звезды движутся подобно крабам. Глубоко под землей находится еще одна земля. Впрочем, согласно другим информаторам Ландтмана, земля людей просто плавает в море подобно лодке.

Небо заселяют аромо-руби, антропоморфные существа с маленьким телом и большими конечностями. Они бросают с высоты вниз веревки, спускаются по ним и карабкаются наверх: эти их действия и вызывают молнию. Катая ствол дерева по небу, аромо-руби производят гром. Впрочем, о громе говорят также, что это барабанные удары луны, или ворчание Бигамы и Ваури, двух мифических псов, или даже голос мифического персонажа, бранящего свою жену. С представлением о роли собак, находящихся в земле умерших (см. об этом ниже), в возникновении грома связана магическая вера в возможность с помощью известного колдовства рассеивать дождевые облака. Для этого колдун обращается к палке с заклинанием, в котором сообщает об охоте Бигамы и Ваури на свиней. Подобно тому как свиньи бегут от собак, так же (и в том же направлении) должны уходить облака. С мифологическими историями связаны и заговоры, которые должны вызвать дождь или изменить направление ветра. Так, колдун обращается к палке, и его заклинание должно вызывать ассоциации с мифом о Бегередубу, который однажды преследовал райскую птицу вплоть до земли умерших. Преследование продолжалось вдоль самого берега, и смысл заговора состоял в том, чтобы направить ветер, мешающий людям, по этому же пути. Характерно, что, кроме существ типа аромо-руби (известны различные их варианты и двойники), папуасская космогония не знает мифологических персонажей, которые населяли бы небо и управляли им. Это красноречиво свидетельствует о самом уровне развития мифологии у кивай, равно как и у других групп папуасов.

Подавляющее большинство мифов кивай так или иначе посвящено темам первотворения, появления первых предметов, людей, локусов, некоторых понятий, отношений, социальных институтов.

Согласно мифам, когда-то не было ни Кивай, ни Абаура, ни Мибу, ни других островов в дельте Флай. Это, однако, не означает, что временам первотворения предшествовало некое время хаоса, «отсутствия» и т. д. Любой акт мифического первотворения происходит в окружении уже существующих предметов, людей, животных. Мифический герой, первый человек создающегося на наших глазах острова Кивай — Меури, согласно мифу, появился из червя, одного из тех, что находились в рыбе, которую уронил ястреб. Но другие люди просто приехали на Кивай и стали здесь жить. При Меури на острове появились первые деревья, плоды и т. д. Пришельцы познакомили Меури с огнем. По другой версии, огненную палочку принес в клюве черный какаду. Попутно в этой версии всплывает этиологический мотив: красные пятнышки в углах рта у попугая появились от огня. Предание сообщает, что песчаную отмель, положившую основание острову, намело из разных отбросов, приносимых рекой из других населенных мест. Эту отмель можно видеть еще и сейчас. В этом месте под землей живет Меури.

Приведенный пример показывает, как причудливо переплетаются в мифах мотивы первотворения, деяний культурных героев, мифологической истории, элементы тотемизма, этиологические мотивы и т. д.

Происхождение окружающей топографии в мифах постоянно связано с действиями первопредков, культурных героев или волшебных сил. Так, обилие заливов на острове Вабода объясняется тем, что мифическая женщина Абере некогда устроила здесь побоище, убив многих мужчин, ее ослушавшихся: всюду, где падали ее палки, возникали заливы (Ландтман, № 46; наст, сб., № 15).

Широкую картину возникновения человеческого общества и его институтов (разумеется, в рамках локальной группы) дает миф о происхождении людей Масипгары (Ландтман, № 9). В этом мифе мы встречаемся с образом мифической женщины Уа-огрере, которая «была всегда»: ее никто не родил и не сделал, и она не упала на землю с дерева. Она была чудесной охотницей. Из червей, которые развились в теле убитого ею кенгуру, появились мальчики и девочки. Они стали расти, и общество, которое сложилось у них, всем обязано Уа-огрере: она выкормила их, научила делать оружие и юбочки, объяснила им обязанности мужчин и женщин и установила супружеские отношения, раскрыв секреты пола; по ее указанию были построены жилые и мужские дома. После того как перворожденные люди (родители) ушли из жизни, дети услышали из-под земли их наставления. Они узнали, в частности, что они — настоящие люди, так как первыми рождены от людей. Уа-огрере установила для них церемонии, обряд посвящения и ввела запрет на мясо кенгуру.

Затем наступило время, когда женщина-первосоздательница должна была уйти. Дав последние паставления, она влезла по столбу на крышу хижины и стала карабкаться по веревке, свисавшей с неба. Через некоторое время конец веревки упал на землю, а женщина осталась на небе.

«Таро, ямс, батат ведут свое происхождение от Уа-огрере, и она помогает людям в их работе на огородах. Во время праздников они предлагают ей еду, которую кладут на землю возле дома для мужчин».

В этом рассказе мы находим и отчетливые тотемические мотивы (кенгуру — родоначальник данной группы, в честь его создаются обряды, устанавливается табу), и представление о мифической прародительнице, и мотив трех миров (земля — для живых, подземный мир — для предков, небо — для мифологических персонажей). Характерно, что содержание мифа ведет нас к целому ряду ритуалов и представлений, связанных с земледелием.

Широко распространены у папуасов рассказы о происхождении культурных растений, составляющих основные продукты питания: кокосового ореха, ямса, таро, батата и т. д. В истолковании происхождения их мифы не знают единства. С одной стороны, они появляются благодаря действиям и магическим способностям культурных героев. Так, первые растения появились из разных частей тела жены Соидо — жительницы леса. Соидо сам съел их все целиком. Позже, соединившись со своей мифической женой Пекаи, Соидо оплодотворил своим семенем всю землю острова Мури, и таким образом появились различные растения. На этих мифологических представлениях основаны существенные элементы огородной магии кивай: при посадке ямса, например, люди обращаются к Соидо или Пекаи со специальными заклинаниями и песнями, смысл которых — обеспечить хороший урожай, быстрый рост и т. д. В ряде рассказов появление первых растений объясняется как следствие вмешательства чудесных сил в человеческие отношения и дела.

Постоянная тема многих папуасских рассказов — добывание первого огня. До определенного момента люди — герои этих рассказов не имеют огня, они едят сырые фрукты, а рыбу сушат на солнце. Те, кто владеют огнем, держат его для себя. Герои либо сами отправляются на поиски огня, либо посылают за ними животных, либо «духи» учат их, как добывать огонь. В роли похитителя огня выступает мифологический персонаж Нага. Он живет внутри камня на одном из островов Торресова пролива. Согласно мифу, единственным огнем на всех островах владеет Ику с острова Мури. Ястреб доставляет Нагу и Ваиати к тому месту, где живет Ику. Как и в некоторых других рассказах этого типа, Ику хранит огонь между большим и указательным пальцами правой руки. Он разжимает руку, чтобы похвалиться своим достоянием, и в этот момент Нага выхватывает у него огонь, а ястреб доставляет похитителя домой. После этого огонь становится известен всем (Ландтман, № 52; паст, сб., № 17).

Большое число рассказов кивай посвящено различным мифологическим существам — хозяевам и хранителям отдельных мест, животных и т. д. (Ландтман, № 102—193; наст, сб., № 33—54). В мифологии папуасов им уделено весьма значительное место. Эти существа обитают повсюду — под землей, в каменных глыбах, внутри больших деревьев, в море, в речных водоемах и болотах, на рифах и даже на небе. Г. Ландтману удалось учесть и частично описать множество персонажей этой, по традиции называемой «низшей», мифологии. Многие из них имеют антропоморфный характер — от людей они отличаются либо короткими ногами, либо непомерно толстым животом, либо наличием каких-нибудь звериных, иногда чудовищных признаков. К числу мифологических чудовищ относится ориогорухо Сугума, он ходит на задних ногах, напоминающих свиные, у него две пары клыков, на голове вместо волос растут кусты и ползучие растения, свои жертвы он пронзает когтями. Другое чудовище — утуму, свое происхождение он ведет от человека, которого убили во время сражения и голову которого отрезали. Утуму способны летать. Относительно многих персонажей известно, что они могут менять свое обличье, являясь днем в виде змеи, ястреба, крокодила, рыбы, игуаны и т. д., а ночью принимая человеческий облик.

Далеко не о всех персонажах точно известно, каков круг их функций и возможностей. Некоторые из них устойчиво характеризуются как патроны определенных видов или групп животных (например, крокодилов, крабов), хозяева источников, покровители огородов и т. п. Отношения мифологических персонажей с людьми отличаются, судя по многочисленным рассказам, услышанным Г. Ландтманом, достаточной сложностью. С одной стороны, считается, что их всех надо опасаться и избегать, так как они могут причинить вред, помешать людям в их делах. Эрумиа способна насмерть ужалить человека, обоуби хватают людей в море, поедают их, насылают на них болезни. Мамагарена нападает на рыбаков, возвращающихся ночью, и отнимает у них добычу, а то и убивает их. Особенной жестокостью отличаются ориогорухо, которые похищают и пожирают людей. Утуму по ночам привлекает к себе людей тем, что кровь из его раны сияет как огонь. Он хватает жертвы своими чудовищными клыками. Люди принимают меры предосторожности, ложась спать, чтобы утуму не мог их унести.

С другой стороны, мифологические персонажи способны оказывать людям пемалую помощь в их делах. Они являются во сне, чтобы дать добрые советы, подсказать колдовские средства для успешной работы на огороде или рыбной ловли; они предсказывают исход военной вылазки или гарпунной охоты; направляют плывущих в лодках по верному курсу. К ним можно обратиться за помощью, совершив известные магические действия. Об этенгенах, например, известно, что от них зависит сохранение огородов и хороший урожай.

Мифологические персонажи — хозяева и хранители окружающего мира — заполняют его до предела, ими буквально кишат леса, воды, земля Кивай. С ними можно столкнуться на каждом шагу, в любом деле.

Основное содержание рассказов о мифологических существах составляют встречи с ними людей, возникающие на этой почве коллизии, конфликты. Хотя в этих рассказах известное место занимает тема дружеских отношений и контактов, благополучных браков, взаимной помощи и т. д., преобладающими являются истории, завершающиеся трагически для людей. Рассказы проникнуты сознанием глубокой враждебности мира чудесного миру людей, их взаимной несовместимости. Это особенно отчетливо выражается в историях о браках между представителями двух миров. Супруги рано или поздно становятся врагами, женщина, ставшая женой чудовища, гибнет, либо гибнут ее дети, она должна бежать и т. д. В этих мифологических коллизиях просматриваются ситуации, хорошо знакомые нам по волшебным сказкам. Собственно, некоторые папуасские рассказы этого типа можно рассматривать как сюжетную основу, из которой может развиваться (а в типологически более поздних культурах и развивается) классическая сказка. Но большинство рассказов кивай следует относить к быличкам, поскольку они связаны системой установок на достоверность описываемых событий.

Важнейшее место в комплексе мифологических представлений и обрядовой практики папуасов занимает культ умерших. В соответствии с этим культом производятся обряды похорон, поминовения, различные элементы культа пронизывают основные церемонии, регулярно проводимые у кивай, с культом соотносятся их знания, реальные и фантастические, о смерти, о земле умерших, о пути в эту землю, о роли умерших в судьбе оставшихся в живых, об их магических возможностях и т. д. Многочисленные рассказы о «духах» умерших широко отражают и мифологические представления, и общественную практику коллектива, связанные с культом умерших. Собственно, рассказы эти являются наиболее полной и последовательной вербальной реализацией того, что в реальной жизни мыслилось происходящим постоянно, по оставалось невидимым или «проявлялось» фрагментарно и что частично воспроизводилось в ходе церемоний и обрядов.

В центре представлений кивай, связанных со смертью, стоит образ Адири — земли умерших. Она находится на западе, на другой стороне этого мира, и отделена от него водным пространством. Описания этой земли не очень определенны. Вход в нее закрывают две доски, которые беспрерывно бьются одна о другую; они поднимаются, лишь когда нужно пропустить очередного умершего. В Адири живут два мифических пса, Бигама и Ваури, которые время от времени появляются в мире живых, чтобы утащить намеченные ими жертвы. Они не бегают, как обычные собаки, но совершают огромные прыжки из одного места в другое. Те, кто населяют Адири, повторяют многое, что характеризовало их, когда они были живыми: они расселяются «своими» деревнями, у них есть дома, огороды, изобилие разнообразной пищи и т. д. Традиционное для них название, принятое этнографами, — «духи» — нельзя признать правильным. В сущности, в Адири они ведут «жизнь» по прежнему подобию, «жизнь», в которой соединяется телесное и духовное начало. По некоторым рассказам эта «жизнь» даже легче той, что идет в обычном мире. Однако у нее есть одна характерная особенность — все в ней соотнесено со смертью. Известно немало рассказов о том, как живые попадали в Адири и возвращались лишь благодаря тому, что не ели тамошнюю пищу, не вступали в брак с тамошними женщинами и т. п., т. е. не соприкасались с миром умерших.

У кивай довольно детально разработаны представления о пути, который совершают умершие в землю Адири. С этим связаны некоторые обстоятельства захоронения: умершего принято класть головой к западу, на западной стороне могилы оставляется обломок лодки, чтобы было на чем плыть в Адири. Впрочем, согласно многим рассказам, в основном туда добираются сухим путем, который проложил Сидо, первый из людей, кого постигла смерть. Самой важной вехой на этом пути является остров Пахо: здесь растет дерево, под которым умершие последний раз оплакивают свою участь; они натирают лицо грязью и бросают немного земли на дерево; кусочки свежей глины на его ветвях — это знаки, которые оставляют умершие своим родным и друзьям. Здесь же на острове находится мифический барабан Басаи — большой полый камень, который гудит, когда по нему бьют ногами; умершие танцуют на нем — мужчины по одну сторону, женщины по другую. Прежде чем оставить остров, «духи» пьют из источника и ступают по следам Сидо, сохранившимся на одной скале. Свое путешествие умершие совершают, принимая различные формы — человека, рыбы или птицы. Когда они подходят к Адири, то бросаются в воду, и огромная рыба, заглатывая их, доставляет в страну умерших.

У кивай зафиксированы былички, рассказывающие об эпизодических возвращениях умерших — «духов», о том, как они являются людям во сне с какими-нибудь магическими советами и т. п.

Особую форму общения мира живых и мира умерших представляют обряды и церемонии, связь которых с культом умерших весьма ощутима. Важнейший момент большой тайной церемонии хориому, которая совершается ежегодно и тянется много недель, — приход «духов» на праздник. Мужчины, принадлежащие к разным родовым группам, надевают на себя одеяние из листьев и травы, укрывают листьями лица и с луками и стрелами в руках являются с западной стороны в деревню. Женщины и дети при виде их приходят в оцепенение, мужчины начинают серию обрядов. На специальных площадках «духи» танцуют, затем ведущий сообщает об их приходе из Адири, происходит обмен приветствиями. В следующие дни и ночи «духи» участвуют в обрядах, толпами ходят по деревне, пугают женщин, которые в известные моменты исполняют обрядовые плачи. Особенное впечатление на женщин производит то, что они узнают в танцующих «духах» своих близких: чтобы создать иллюзию подобия, мужчин подбирают соответствующего роста, им дают украшения, оставшиеся от умерших, имена «духов» громко объявляются, чтобы затем каждый из них получил пищу из рук женщин-родственниц.

В церемонии участвуют различные группы «духов», которые дифференцируются по возрасту, по давности смерти, а главное — по функциям в обряде. Вся церемония включает множество разнообразных эпизодов, в которых каждой группе отводится своя роль. Имиги, например, должны смешить участников церемонии, совершая потешные движения. Карара оборо танцуют в огромных масках, изображающих морды крокодилов или рыб с раскрытой пастью. Купамоборо, представляющий великого воина, разыгрывает сцены нападения на других духов. Муру, выдающийся гарпунщик, вооруженный всем, что нужно для охоты, не танцует, а ходит особенным шагом и дует в раковину.

Важную часть церемонии хориому составляет ритуальная охота на дюгоней, в которой непременно участвуют «духи». Собственно, утилитарная сторона хориому состоит в том, чтобы с помощью «духов» обеспечить успех па предстоящий сезон гарпунной охоты.

Финальную часть церемонии составляет впечатляющий уход «духов» в землю Адири. Чтобы произвести должный эффект, приглашают мужчин из соседних деревень. Каждая группа уходит по-своему, а женщины мажут себя грязью и громко причитают. «Духи» уходят по берегу, а затем мужчины снимают с себя церемониальные костюмы и тайно возвращаются к месту, где происходили обряды. Ночью они устраивают большое пиршество.

Рассказы о «духах» (Ландтман, № 62—101; наст, сб., № 24—32), с одной стороны, могут быть поняты лишь на фоне описанного круга представлений и связанного с ними обрядово-культового комплекса, а с другой — сами объясняют и дополняют более или менее цельную систему представлений папуасов Кивай о мире умерших и, что особенно существенно, утверждают ее «достоверность».

Ядро мифологического повествовательного фольклора кивай составляют, безусловно, рассказы о героических предках, «первых людях», соединяющих в себе черты культурных героев, основателей локальных или родовых групп, героев, прославившихся «первыми» подвигами. Мотивы культа героических предков, как мы увидим, густо насыщают ритуальные церемонии и находят широкий отзвук в обрядовых песнях.

Деяния предков, равно как и их происхождение, всегда связаны с определенными локусами — островами или населенными пунктами. Нередко они начинают свою жизнь в одном месте, а завершают в другом, оказываясь главными виновниками происходивших некогда в этом регионе этнических миграций. О предках обычно говорится, что они были первыми жителями тех или иных мест. Деяния их иногда связаны с временами первотворения. В их мифических биографиях неизменно присутствует изначально необычный либо фантастический элемент. Меури — первый кивай, он появился на свет из червя в рыбе. Сидо родился от соединения его отца с землей, провел первые годы под землей и лишь позднее вышел на свет. Под землей родился и долгое время не видел света Паспаэ. То же самое рассказывается о Вакеа. Меседе жил внутри пальмы, а Нага — внутри камня. Каждый из предков является обладателем какого-либо магического умения, средства, мощного орудия. Иногда они сами вынуждены сначала чему-то учиться, чтобы передать свое искусство людям. Почти все герои оказываются способны в случае необходимости превращаться в птиц или животных, а затем возвращать себе человеческий облик. Архаический характер представлений об этих способностях хорошо прослеживается по вариантам рассказа о Меури — сопернике Сидо. Согласно одним вариантам он ставит дерево на пути Сидо, согласно другим — он сам воплощается в это дерево, которое его соперник никак не может срубить и с помощью которого он переносит к себе женщину — предмет их спора. Нага делает фигуру огромного крокодила, входит в него и тем самым как бы принимает форму животного, воплощается в него. Очевидна во всех этих и подобных мотивах связь с тотемизмом. Меседе передвигался по земле необычным способом: он становился прямо, а земля сама начинала двигаться под ним. Сесере одним поворотом головы мог вызвать ветер, который ломал мачты на лодках его врагов.

Некоторые из героев-предков выступают в роли первосоздателей. Нага в облике гигантского крокодила врезается в берега, результатом чего являются известные теперь многочисленные заливы и реки. Он же — по просьбе своего друга Вакеа — создает остров Туду: для этого он набирает земли, камней, мелких деревьев и швыряет все это со словами: «Пусть за ночь станет остров!» Паспаэ впервые добывает огонь путем трения двух кусков дерева.

Герои-предки часто первые мастера какого-либо дела. Так, Сесере первым употребил в охоте на дюгоней гарпун, он был великий гарпунщик, и добычи его хватало на многих. Истоки мастерства предков обычно остаются неизвестными, но пример с Сесере указывает, как оно к ним приходило: «духи» родителей героя явились к нему во сне и научили его искусству охоты на дюгоней; собственно, можно считать, что Сесере сам вызвал их с помощью магических действий. Меседе был обладателем единственного по своим качествам лука и стрел с костяными наконечниками, благодаря чему был известен как меткий стрелок и великий охотник. Куиамо, великий воин, научил людей войне. Мераве славился тем, что у него был особенный барабан.

Далеко не всегда герои-предки по собственному желанию передают свое искусство людям. В мифологических рассказах нередко присутствует конфликтное начало — герои противостоят окружающим людям, ссорятся с ними, вступают с ними в борьбу и т. д. Добывание нужных вещей и приобретение какого-либо мастерства происходит иногда путем похищения. Нугу, опоив Меседе, уносит у него лук и стрелы.

Среди предков — культурных героев — возвышается фигура Соидо, покровителя и создателя огородничества и огородных растений. Согласно мифологии кивай, он первый стал расчищать лес под огороды, рубить деревья и готовить их к выжиганию. Он первый применил огонь и обработал землю для посадок. Миф о появлении первых огородных культур и об их распространении заслуживает того, чтобы быть включенным в антологию аграрных мифов народов мира. Его типологическое родство с представлениями ряда народов о возникновении культурных растений не вызывает сомнений. Согласно этому мифу, Соидо убил свою первую жену, которая принадлежала к «жителям леса», и разбросал части ее тела по огороду: так выросли первые культурные растения, которые Соидо съел, заполнив ими свои детородные органы. Позднее, соединясь со второй женой — Пекаи, Соидо разбросал семя по острову и дал жизпь всему растительному миру. Нельзя пройти мимо своеобразного мотива: Пекаи гибнет при соединении с Соидо, но затем он возвращает ее к жизни. В типологически более поздних мифах других земледельческих народов этот мотив разовьется в историю об умирающем (убиваемом) и воскресающем божестве растительности. Существует миф, который можно считать более архаическим, поскольку в нем роль создателя культурных растений целиком принадлежит женщине: Пекаи увидела, как мужчины исполняли на огороде танец, который не разрешается видеть женщине. Ее тут же убили, и из частей ее тела, разбросанных по огороду, появились различные сорта ямса, батат и т. п.

Некоторые предки мыслятся живущими до сих пор: рассказчики сообщали Г. Ландтману, что им приходилось видеть «духов» героев по ночам выходящими из-под земли, слышать их голоса и т. д.

Мифологические рассказы о предках представляют особенный интерес с сюжетной стороны. Здесь мы находим ряд тем и мотивов, которые знакомы нам по мифам и сказкам других народов и эпох и которые входят в классический сюжетный фонд мирового фольклора. Это прежде всего тема поисков жены-суженой и борьбы за жену. На поиски жены отправляется Соидо, переходя с места на место. Встретив на своем пути Пекаи, он сразу же решает, что это «она». Перед нами — типологически ранний случай встречи суженой. Неизбежность и важность этой встречи обусловливается тем, что брак Соидо и Пекаи имеет своим результатом появление культурных растений.

В другом мифе Мурке, первая возделывательница огородов, пришла к Паспаэ как «его женщина».

Выбор великого охотника Меседе падает на Дибири-Сагару, которую все окружающие третируют, обделяют при распределении пищи.

Цикл рассказов о Сидо включает историю его брака с Сагару, в облике которой есть, безусловно, черты суженой, и, что особенно важно, сюжет о борьбе с соперником-претендентом.

Соперничество Сидо и Меури, их поединок, непоследовательное поведение Сагару, которая бежит от мужа и уходит к другому, по затем демонстрирует свою преданность погибшему супругу, — эти эпизоды поразительным образом соотносятся с бесчисленным множеством сюжетов позднейших эпических сказаний, вплоть до романтических баллад.

В мифологических рассказах кивай можно найти и популярные в мировом фольклоре темы и мотивы инцеста, отношений старшего и младшего братьев, преданных друзей, родителей и своенравного сына. К позднейшим сказкам ведет нас ситуация — мальчик, оставшийся один после смерти родителей, и вероломные родственники (мужья его старших сестер). Коллизию, заставляющую вспомнить сюжеты героического эпоса, воспроизводит рассказ о Куиамо: герой в детстве проявляет крайнюю заносчивость, избивает сверстников, вызывает всеобщее осуждение, а затем становится великим воином и мстит всем за прежние обиды.

В цикле о Сидо важнейшее место занимает история странствий «духа» героя, направляющегося к будущей земле умерших Адири. Типологически это одна из архаических историй о странствующем герое. Сидо — первый человек, который умер. После гибели Сидо «дух» его направляется на запад, он проходит ряд мест, встречается с людьми. На его пути встают различные преграды: лес, птицы, насекомые пытаются мешать ему в его неуклонном продвижении к земле умерших. Тело его в лодке движется вслед за ним, Сагару ищет супруга. Здесь мы находим редкий мотив — «дух» бежит от своего умершего тела, добивается, чтобы оно было предано земле. По пути с «духом» происходят разные приключения и совершаются превращения. Он принимает облик то человека, то краба, то рыбы. Женщина, съевшая рыбу-Сидо, производит на свет маленького Сидо.

Эпизоды странствий героя, прокладывающего путь в неведомую Адири — пристанище всех, кто будет потом умирать, заключают немало интереснейших мотивов и содержат элементы ранней концепции папуасов о смерти, об отношениях между живыми и мертвыми. В Адири Сидо выступает в роли своеобразного культурного героя: его усилиями пустынная и бесплодная земля становится полностью приспособленной для «жизни» «духов».

Сидо — первый и, по-видимому, единственный в мифологии кивай герой, вокруг которого сложился столь обширный цикл рассказов, который мы вправе рассматривать как раннюю форму мифологического эпоса.

Другой цикл, гораздо меньший по объему и повествовательно не столь развернутый, посвящен мифической женщине Абере. Известно, что мифы о могучих, обладающих особой силой и магическими способностями женщинах принадлежат к архаическим, в них отложились в фантастической форме отношения и представления матриархата. Миф об Абере не составляет исключения. Абере припадлежит к числу первосоздателей: с ее именем связывается топография окружающей местности, ей обязаны своим происхождением бананы. Абере может вызывать ветер, она укрывается от врагов, с помощью магической копалки порождая густую траву, и т. д. Об Абере говорят как о людоедке. У Абере есть сын, и рассказ о приключении с ним (его проглатывает крокодил, затем один из героев-предков убивает крокодила и извлекает мальчика живым из брюха животного) явно восходит к обряду инициации.

Отношения Абере с мужчинами достаточно сложны: с одной стороны, она принуждает всех, с кем встречается, к связи с ней; с другой — она ненавидит мужчин и избегает постоянных отношений с ними, многих убивает. Абере создает женский коллектив и становится его главой. Во всех этих коллизиях, равно как и в драматических эпизодах, показывающих последовательное уничтожение этого своеобразного женского общества в результате вмешательства грубой мужской силы, правомерно усматривать следы борьбы «отцовского» и «материнского» начала на ранних этапах общественного развития.

Большинство героических предков продолжало свою жизнь не только в мифологических повествованиях, но и в различных ритуальных церемониях и в производственно-магической практике. О Пекаи, покровительнице земледелия, было известно, что она после смерти превратилась в каменную фигуру. Позднее камень был разбит и осколки его употреблялись как действенное средство при посадках огородных культур.

Имя Паснаэ упоминалось в заклинаниях охотников. То же самое касается многих других предков, относительно которых известно, что они являются надежными помощниками людей в их повседневных делах.

Мифологическими реминисценциями, связанными с культом героических предков, полны различные эпизоды церемоний и обрядов. Особенный интерес представляют так называемые серийные песни, которые исполняются по ходу церемоний. Почти все они так или иначе содержат мотивы, уводящие в мифы. В этих песнях, строение которых имеет подчеркнуто дискретный и фрагментарный характер, в явном или скрытом виде обнаруживаются отдельные эпизоды или ситуации из известных уже нам мифологических рассказов. Так, во время обряда после удачной охоты танцующие пели песню о великом воине Куиамо, и в ней упоминались в ассоциативном плане узловые моменты мифа о нем. В составе большой церемонии могуру исполняется длинная песня о том, как мифическая женщина Абере со своими людьми строила обрядовый дом, как они совершили плавание и т. д.

В силу фрагментарности и дискретности, а также из-за специфического характера поэтической образности и стилистики серийные песни могут быть поняты лишь при хорошем знании мифов, с которыми они нередко соотносятся в плане сложных ассоциаций. Таковы песни о Сидо и Сагару, любимых героях мифологии кивай. В двух десятках строчек здесь воспроизведены основные моменты их драматической истории. Можно было бы допустить, что серийные песни представляют собой одну из форм образования — на почве мифологических сказаний — героического песенного эпоса.

* * *

Прозаический фольклор кивай, прекрасно собранный Г. Ландтманом, интересен во многих отношениях. Как мы видели, в нем широко и довольно полно отражен мир представлений о действительности, верований и фантастических знаний человеческого коллектива, жившего в условиях первобытнообщинного строя. В повествованиях разных жанров мы найдем массу материала, характеризующего образ жизни папуасов части Новой Гвинеи — их хозяйство, быт, отношения, их заботы и стремления.

Стоит, однако, подчеркнуть еще раз, что проза кивай в подавляющей своей части не может и не должна рассматриваться как собрание достоверных, реалистических, реально-бытовых или реально-исторических рассказов об их жизни. Перед нами специфическая, основанная на определенных принципах фольклорная реконструкция мира. Вымысел, который организует повествовательную систему, носит особый характер: здесь фантазия не свободна, о художественном начале можно говорить лишь в условном плане; в качестве мощного творческого регулятора выступают комплекс ранних представлений о мире, магическая практика, социальные институты и отношения коллектива.

Сюжетика и образность папуасского повествовательного фольклора являются продуктом коллективно-бессознательного «художественного» творчества, которое производит систему закономерных операций по трансформированию жизненного материала и комплекса представлений в материал повествовательный.

Прозаический фольклор кивай чрезвычайно интересен как открытая для исследователя «лаборатория» зарождения и первоначального развития ряда жанров, сюжетов, тем и мотивов, образов, художественных принципов, которые в исторической перспективе составят основной фонд классического фольклора.

Наконец, интерес фольклора кивай в том, что за десятками и сотнями рассказов для нас открываются живые люди, хранители этой фольклорной традиции, обитатели островов и побережья залива Папуа и дельты реки Флай. Г. Ландтман застал их в тот момент их истории, когда сложившийся веками первобытный образ жизни общинно-родового коллектива начинал испытывать сильнейшие потрясения, вызванные двумя взаимосвязанными факторами: колониализмом в его жестоких проявлениях и неведомыми дотоле для папуасов достижениями цивилизации. Ученому удалось не просто зафиксировать рассказы, которые лишь в самой слабой степени испытали на себе воздействие нового исторического этапа, но и многое сказать о людях Кивай — земледельцах, охотниках, мореходах, отважных, сердечных, умелых, проникнутых чувством коллективизма, но и опутанных бесчисленным множеством предрассудков и суеверий, корм родовых отношений.

Сейчас, когда выходит эта книга, потомки тех, с кем общался Г. Ландтман, вступили в новый этап своей истории, обозначенный такими важными событиями, как освобождение от колониального гнета в образование независимого государства. Для свободного народа страны Папуа Новая Гвинея наступает и новый период в развитии культуры. Традиционный фольклор в многообразном богатстве его форм становится одним из источников, который будет питать новую культуру, литературу, искусство. По сообщениям печати, правительство нового государства и общественность страны проявляют живейший интерес к традиционному художественному наследию народа. В столице страны Порт Морсби созданы музей и хранилище произведений традиционного искусства. Сюда приглашают из разных районов страны умельцев, резчиков, гончаров, мастеров изготовления масок, скульпторов, певцов, рассказчиков. Искусство некогда замкнутое в рамки общинно-родового коллектива, выходит на широкие просторы современного мира. Нет сомнения, что вместе с совершенными образцами новогвинейской деревянной скульптуры, с изумительными по выразительности резными масками, предметами ритуального обихода, прекрасными произведениями музыкально-песенного фольклора достоянием современной культуры станут и лучшие образцы повествовательного фольклора.

В. Н. Путилов