Где бы Чикала-заде ни находился наедине со своей второй женой: в ее или в своей спальне, – она всегда должна быть обнажена. Свои густые волосы она зачесывала назад и собирала в косу, вплетая в нее украшенные драгоценными камнями ленточки. Ей было разрешено носить только тонкие золотые браслеты на руках и ногах. От нее требовалось исполнять абсолютно все его желания, и она не сопротивлялась, втайне надеясь, что это поможет ей выжить. Внешне всегда нежная и послушная, Катриона внутренне негодовала при каждом унижении. Неожиданно оказаться во времени, когда женщина ценилась куда ниже лошади, стало для нее ужасным потрясением.

Когда Чикала-заде-паша желал Инчили, все остальные рабы и рабыни немедленно покидали их. В частности, ему нравилось, когда она прислуживала ему в бане. Ей следовало сесть вместе с ним в ванну и нежно омыть его тело теплой водой с душистым мылом. После омовения они натирали тела друг друга ароматным маслом. Подобные процедуры всегда заканчивались бурным соитием.

Такое внимание вовсе не льстило Катрионе, она испытывала отвращение к ненасытной похоти визиря. Ее оскорбляли шлепки и щипки, как и вульгарные приглашения к совокуплению. Он готов был брать ее где придется и как ему заблагорассудится. Только неукротимый дух Катрионы и страстное желание бежать не давали ей сломаться.

Самым важным обстоятельством для Катрионы стала теперь дружба с Латифой-султан. Знание, что они двоюродные сестры, а их прабабки были лучшими подругами, сблизило женщин. Латифа рассказывала Катрионе истории, которые слышала от своей бабушки Гюзель. Тогда жены и дети принца Селима жили в гареме на побережье Черного моря. В рассказах этих, пронизанных любовью, чувствовалось также и уважение к Сире Хафиз.

– Как жаль, что я ее не знала! – сокрушалась Латифа. – Бабушка Гюзель и ее сестра, моя тетя Хали, всегда говорили о ней с такой любовью. Она относилась к ним как к собственной дочери, Нилуфер-султан.

– Она умерла, когда мне было всего четыре года, – рассказывала Катриона, – но я помню эту прекрасную величественную даму. Все внуки и племянники – а их было немало – беспрекословно слушались ее. В главном зале Гленкирка висит ее большой портрет, написанный незадолго до того, как она отправилась в Турцию. И мне все никак не удавалось совместить образ юной девушки с образом властной элегантной старой леди.

Латифа задорно блеснула глазами, подалась всем телом вперед и заговорила заговорщическим шепотом:

– Наша религия запрещает изображать человека и вообще живые существа, но Фирузи-кадин была художницей немалого таланта и написала много маленьких портретов членов семьи, а перед смертью передала их дочери, моей бабушке Гюзель, которая в свою очередь передала их мне. Сейчас покажу!

Она хлопнула в ладоши и велела девушке-рабыне, когда та появилась:

– Принеси красную лакированную шкатулку, которая лежит на дне обитого латунью большого кедрового сундука.

Латифа аккуратно поставила принесенную шкатулку себе на колени, почтительно открыла и осторожно подняла лоскут бархата с верхнего лотка, в котором находилось шесть овальных миниатюр с изображением двух мужчин и четырех женщин. Катриона узнала свою прабабку и ее лучшую подругу Фирузи-кадин, на которую ее праправнучка Латифа походила как две капли воды.

Принцесса улыбнулась.

– Прекрасные, не правда ли? Китаянка – это Зулейка-кадин, третья жена Селима Первого. Бунтарского вида девочка с янтарными глазами – это Сарина-кадин, его четвертая жена. Более молодой из мужчин – султан Сулейман, старший сын Чиры, а тот, что постарше, – султан Селим Первый.

Катриона внимательно разглядывала портреты людей и их отпрысков, чьи миниатюры лежали на нижних лотках. Особенно ее очаровал малыш с пухлыми щеками – как сказала Латифа, принц Карим, ее дед. Родившаяся в Шотландии и выросшая как шотландка, Катриона никогда не задумывалась о своих восточных корнях. И все же нельзя отрицать, что ее дед по материнской линии был урожденным принцем Оттоманской империи, даже если и прожил большую часть своей жизни как шотландец. Так что она имела столько же прав на дополнение «султан» к имени, как и Латифа, хотя никто никогда об этом не узнает.

– Для меня так странно осознавать, – призналась Катриона, – что некоторые из этих людей также и мои предки.

– Поскольку теперь ты знаешь это, дражайшая Инчили, разве тебе плохо среди нас?

Катриона терпеливо вздохнула: ее кузина прямо как ребенок! Она сказала негромко:

– Латифа, я попала на эту землю не девочкой, как в свое время Сира. У меня есть муж, ради которого я отказалась повиноваться своему королю, и аж девять детей. Не могу же я просто взять и выбросить всех их из своего сердца. Я не люблю господина. Любовь всей моей жизни – мой муж лорд Ботвелл.

Сглотнув ком в горле, она продолжила:

– Я знаю: ты любишь визиря, и после стольких лет совместной жизни должна желать ему только добра. Помоги мне бежать, кузина! Помоги вернуться к моему господину! Как бы ты себя чувствовала, если бы тебя похитили и принудили жить с другим человеком? Знаешь ли ты, что визирь постоянно заставляет меня ходить голой в его присутствии? Что мне позволено иметь на себе только ленточки и браслеты?

Латифа порозовела, деликатно откашлялась, а голос ее перешел в шепот.

– Я не знала, Инчили, но он всегда был очень чувственным. Именно поэтому я не имела ничего против, когда он обзавелся огромным гаремом. Другие женщины его ублажают, а я после рождения троих сыновей отказалась от всех этих утех. Да они мне и не особенно нравятся. А тебе?

– Только если с мужем. Всякий раз, когда мне приходится ублажать нашего повелителя, я не чувствую себя настоящей женщиной – скорее куклой, вещью. И это унизительно и причиняет мне боль.

Латифа кивнула и заговорила вдруг о здешних нравах.

– Однажды, несколько лет назад, Чика и мой кузен, султан Мухаммед, поспорили, кто за день лишит невинности больше девушек. Мухаммед выиграл: на его счету было двадцать четыре беззащитные девушки, но Чика отстал от него всего на одну. Потом они решили, что настоящим победителем будет тот, от кого больше из них забеременеют. И султан опять выиграл – у него оказалось шестнадцать, а у нашего господина только девять.

Катриона рассмеялась, а потом, посерьезнев, взмолилась:

– Латифа, ради бога! Давай завтра посетим Эстер Кира. Мне нужно обдумать, как бежать, иначе сойду с ума. И узнай, не нашел ли наш друг Хаммид каких-нибудь юных прелестниц, чтобы отвлечь господина от моей постели хотя бы на время!

Принцесса сочувственно кивнула, и на следующий день обе жены визиря отправились с визитом в дом Кира. Там Катриона получила возможность написать коротенькую записку Френсису, в которой заверила его в своей безопасности, любви и желании как можно быстрее соединиться с ним. В присутствии Катрионы письмо было немедленно отправлено, а затем, повернувшись к Эстер, она спросила:

– Как обстоят наши дела?

– Кое-что мне пришло в голову, но твоему мужу придется приехать в Стамбул. – Она взглянула на Латифу. – Иди погуляй по саду, дорогая. Когда Чикала-заде-паша спросит, знала ли ты, каким образом собиралась бежать Инчили, будет лучше, если ты честно ответишь «нет».

Принцесса кивнула в знак благодарности и оставила их наедине.

– Нужно, чтобы твой муж заранее прошел тем путем, каким вы будете возвращаться, чтобы двигаться без задержки. Ваши преследователи вряд ли будут ожидать, что вы выберете сухопутный маршрут, так что постарайтесь именно так и сделать, хотя бы частично.

Помолчав, старая леди продолжила:

– Вы покинете Стамбул на небольшом судне, пересечете Мраморное море и выйдете через Дарданеллы в море Эгейское, достигнете острова Лемнос, а оттуда отправитесь в Фессалию, к устью реки Пиньос. По ней вы подниметесь вверх до ее истока в горах. Плыть придется против течения. Когда Пиньос обмельчает настолько, что вы не сможете двигаться дальше, высадитесь на сушу и продолжите путь пешком через холмы вплоть до реки Вьосы, где вас будет ждать другое судно. На нем вы проделаете весь путь вниз по течению, выйдете в Адриатическое море и возьмете курс на Италию. Обе те реки протекают по малонаселенной местности: за исключением двух маленьких городков на Пиньосе, других там нет, – но всегда будет существовать опасность попасть в плен, поскольку весь путь в Италию лежит в границах Оттоманской империи. Если вас схватят, то не пощадят.

– Лучше смерть с Ботвеллом, чем жизнь с нелюбимым! – яростно воскликнула Катриона. – Но когда, Эстер? Когда?

Дама покачала головой.

– Вот уж не ожидала, что когда-нибудь встречу копию Чиры Хафиз. Чем это вас вскармливают в вашей дикой стране, что из вас вырастают такие решительные особы?

Лицо Катрионы озарила радостная улыбка.

– Нас вскармливают свободой, дорогая Эстер, – чистой свободой без ограничений – и независимостью! Так когда я смогу отряхнуть пыль этой страны со своих ног?

– Терпение, дитя мое! Сначала мы должны тайком переправить вашего мужа и его людей в Константинополь. Затем нам придется спрятать их здесь и ждать подходящего момента. В нужное время ты должна прийти в назначенное место со своей служанкой. Ничего с собой не бери: мы подготовим все, что вам понадобится.

– Вы сообщите мне, когда он прибудет?

– Нет, дитя мое, иначе ты не сможешь играть перед визирем роль любящей жены. Я свяжусь с тобой не раньше, чем придет время для побега.

Катриона почувствовала, как на глаза у нее навернулись слезы, и, с трудом проглотив ком в горле, проговорила:

– Вы правы: не следует подвергать его излишней опасности. – Затем ей в голову пришла неожиданная мысль. – Эстер, где жила моя прабабка, когда ее сын стал султаном?

– В старом гареме, но он пострадал от пожара и со времен Селима Третьего там никто не живет. А почему ты об этом спрашиваешь?

– А ее комнаты, случайно, не сохранились?

– Они были опечатаны по приказу султана после ее «официальной» смерти. Поскольку ее апартаменты находились в отдалении от остального гарема, огонь туда не добрался.

– Я хотела бы там побывать! В суматохе отъезда Сира Хафиз оставила там очень важную для нее вещь. Я знаю, где она лежит, и хочу ее забрать!

Глаза старой дамы возбужденно заблестели.

– Я сама тебя туда отведу, дитя мое. Я не видела старый гарем с того самого пожара, а в комнатах Сиры Хафиз не была более пятидесяти лет. Прежде чем умру, хотелось бы посетить места моей юности. Ступай в сад, позови Латифу-султан. Без нее мы не сможем отделаться от соглядатая Османа. Надеюсь, ты не против, если она пойдет с нами?

– Нет, конечно, если не будет претендовать на то, что я найду.

– Не будет.

Когда Катриона и Эстер Кира поделились с Латифой своими планами, та обрадованно захлопала в ладоши.

– Я никогда не была в старом гареме! После замужества бабушка там не жила, а отец родился в доме Гюзель, а не во дворце.

– А кто была твоя мать? – спросила Катриона.

– Ее звали Аиша-султан, она была дочерью Нилуфер, сестры твоего отца.

– Значит, мы дважды кузины! – воскликнула Катриона. – Почему ты мне никогда об этом не говорила? Тогда то, что я пытаюсь найти, по праву принадлежит тебе как правнучке Сиры Хафиз.

– Нет, кузина, на то, что ты ищешь, у тебя больше прав, поскольку ты родня по мужской линии, а я – по женской. К тому же мне почему-то кажется, что Сира предпочла бы подарить это тебе. Ты, безусловно, похожа на нее больше, чем я. Ну что, идем? Только прежде надо отделаться от этого слишком услужливого Османа.

Во дворе Эстер Кира комфортно устроилась в своем большом паланкине, а во втором паланкине Латифа отдавала приказания евнуху:

– Синьор Кира выделил нам дюжину охранников, чтобы мы с Эстер показали Инчили, где жила моя прабабка, так что нет необходимости идти с нами. Оставайся здесь и пообщайся пока со своим другом.

Разрываясь между долгом и приятным времяпрепровождением со старшим евнухом семейства Кира, Осман колебался. Не дожидаясь его решения, Катриона, опасно сверкая изумрудными глазами, видными даже из-под закрывавшей лицо вуали, выскользнула из своего паланкина и прошипела:

– Ты, насекомое! Как смеешь не подчиняться своей хозяйке Латифе-султан? Если сейчас же не вернешься в дом, я сообщу моему господину о твоем непослушании его первой жене, и он велит запороть тебя до смерти!

Повернувшись к нему спиной, она улыбнулась и лукаво подмигнула Латифе, которая изо всех сил старалась сдержать смех. Запуганный евнух, посерев лицом, поспешил скрыться в доме, а когда они устроились в своем паланкине, Латифа со смехом заметила:

– Пусть ты и родилась шотландкой, моя дорогая кузина, но в тебе все же есть оттоманская кровь.

– Если неприятель колеблется, не давай ему возможности собраться с мыслями или подтянуть силы. Это всего лишь старая горская тактика боя.

Носильщики быстро пронесли паланкины по шумным улицам города, и вскоре Катриона почувствовала, что они поднимаются по склону. Наконец, носильщики остановились, и, подавшись вперед, Латифа отдернула занавеску. Они прибыли на место. Покинув паланкин, все трое осмотрелись.

Перед ними лежали почерневшие руины некогда величественного дворца, который венчал один из семи холмов Константинополя. Внизу, под ними, во всей своей полуденной красе блестели воды залива Золотой Рог. С вершины холма они могли видеть целиком весь город, а также расположенный вдали новый гарем и голубую гладь Босфора. Несколько мгновений все три женщины стояли неподвижно, любуясь раскинувшейся перед ними картиной, а потом Эстер предложила:

– Пойдемте, я покажу вам Лесной двор, где некогда жила великая Сира Хафиз. – Знаком приказав охранникам следовать за ними, дама добавила со странной улыбкой: – Они немые, так что если даже что-то увидят или услышат, никому ничего не скажут.

Кузины последовали за старой дамой вдоль обвалившихся стен старого гарема, пока не оказались перед небольшой железной дверью едва заметной в бурьяне. Здесь Эстер остановилась и приказала охранникам:

– Уберите эту растительность, чтобы мы могли пройти, но так, чтобы потом не было заметно.

– А что, если дверь закрыта? – встревожилась Латифа.

– Наверняка, дорогая, но мне был доверен ключ… Если после стольких лет замок не совсем заржавел, значит, войдем.

Вставив древний ключ в затянутый паутиной замок, она попыталась его повернуть, и после некоторых усилий ей это удалось. С противным скрежетом дверь медленно открылась.

– Оставайтесь здесь, – приказала Эстер немым стражам и повела своих спутниц туда, где некогда был сад Сиры Хафиз.

Бурьян здесь поднимался в рост человека. Папоротники, травы и одичавшие цветы давно уже покинули отведенные для них газоны и клумбы и расползлись по выщербленным дорожкам. За садом тщательно ухащивали вплоть до пожара 1574 года, но теперь некогда аккуратно подрезанные живые изгороди стояли высокими зелеными стенами вдоль поросших травой дорожек. Несказанно удивили женщин работающие фонтаны, причем в бассейнах, куда падала вода, плавали не только огромные одичавшие лилии, но и довольно крупные рыбы.

– Откуда же сюда поступает вода? – спросила Катриона.

– Ее качают из-под земли из какого-нибудь старого римского или византийского акведука. До того как Мехмед Завоеватель завоевал город у византийцев, здесь располагался императорский дворец. А вот и Лесной двор Сиры Хафиз.

Катриона внезапно поежилась. Никогда, даже в самых своих дерзких мечтах, она и представить себе не могла, что окажется в Стамбуле, а уж тем более в том самом дворце, откуда ее прабабка – та самая величественная пожилая дама – втайне управляла всей империей. Это было одно из тех мест, где Сира, еще молодая и красивая, вскружила голову великому султану. Никогда раньше Катриона не думала о Сире подобным образом: уж слишком силен был в ее памяти образ той дамы с портрета. Она благоговейно последовала за Латифой, когда Эстер открыла дверь и шагнула в покрытую пылью и затянутую паутиной комнату.

Здесь царила такая тишина, что Катриона непроизвольно поежилась, словно увидела вокруг себя призраков прошлого. Рядом с ней молча стояла Эстер Кира, погруженная в воспоминания.

Когда глаза привыкли к полумраку, Катриона осмотрелась и быстро нашла облицованную плиткой стену с камином. Подойдя ближе и как следует вглядевшись в плитки, она вскоре обнаружила на одной из них цветок чертополоха, о котором говорил ей сын. Она осторожно нажала на эту плитку, и та упала ей в ладонь. Без малейшего колебания она просунула руку в открывшееся отверстие и улыбнулась, когда ее пальцы коснулись полусгнившего бархатного мешочка. С великими предосторожностями Кэт достала его и, открыв, вынула подвеску.

– Ваши глаза узнают эту вещь, Эстер Кира?

Кэт, пританцовывая, поднесла драгоценность старой даме, чтобы та рассмотрела ее.

Эстер Кира кивнула и улыбнулась от нахлынувших воспоминаний.

– Эту подвеску сделал сам Селим Первый в честь рождения своего первенца, султана Сулеймана! Взгляни на оборотную сторону: там есть его знак. Почему же она не взяла ее с собой, Инчили? Она ценила ее выше всех других своих драгоценностей.

– Из-за суеты юная Рут оплошала и случайно оставила ее в тайнике. Они обнаружили, что этой подвески нет в вещах, только когда добрались до Шотландии. Мой старший сын подарил мне копию этой подвески на Новый год. С тех пор как я попала сюда, меня не оставляла мысль найти оригинал. Я хотела бы просить вас сохранить эту вещь для меня, Эстер, или, еще лучше, отправить в банк Кира в Риме на мое имя. Когда придет время покинуть эту страну, мне не хотелось бы иметь при себе такую драгоценность.

– Это мудрое решение, дорогая Инчили. Если бы ее нашли среди твоих вещей, это было бы трудно объяснить. Ведь, готова поспорить, даже всех денег, которые дает тебе визирь на булавки, не хватит для приобретения такой безделушки!

– Позвольте и мне взглянуть, – негромко попросила Латифа и, почтительно взяв подвеску из искривленных пальцев старой дамы, воскликнула: – Она прекрасна! Должно быть, он сильно любил ее и ставил превыше всех остальных женщин. Как это чудесно – быть так любимой! Мало кому из нас выпадает такое счастье.

Вздохнув, она протянула подвеску Эстер Кира, и та, уложив ее в остатки бархатного мешочка, спрятала в карман где-то в глубине своих необъятных одежд.

Еще несколько минут женщины побродили вокруг апартаментов султан-валиде[17], Сиры Хафиз. Катриона никак не могла отделаться от чувства, что без приглашения вторглась в частные владения. Вернув на место плитку с изображением цветка чертополоха, она пожалела, что не взяла с собой Сюзан, ведь и ее бабушка Рут провела свою юность в этом самом дворце.

В конце концов вслед за Эстер они вернулись через сад к паланкинам. Всю дорогу до дома Кира и Латифа, и Катриона были странно молчаливы. Во дворе они тепло попрощались и обнялись со старой дамой, от души поблагодарив ее за доставленное удовольствие, тогда как Осман стоял рядом и дергался, порываясь как можно быстрее отправиться с дамами домой, но не решаясь поторопить их. Возвращаясь, жены визиря негромко беседовали о тайнах, которые теперь делили и которые после сегодняшнего похода сблизили их еще больше.

Чикала-заде с нетерпением ожидал их возвращения. Хмурый вид и гневно прищуренные глаза должны были бы их насторожить, но обе женщины чувствовали себя счастливыми и словно освеженными совместной прогулкой.

– Где вы были? – потребовал ответа визирь. – Я вернулся из нового гарема и обнаружил свой дом пустым.

– Побывали с визитом у Эстер Кира, – весело сообщила Латифа. – Она показала нам старый гарем, а Инчили захотела посмотреть, где некогда жила Сира Хафиз. Мы чудесно провели время и благодарим вас за разрешение совершить эту прогулку.

– Зато я провел полдня в полном одиночестве, – пожаловался визирь.

– Господин мой Чика, – осмелилась пошутить Латифа, – у вас самый знаменитый гарем в империи! Не могу поверить, что вас некому было развлечь.

Мгновенно рука визиря взлетела в воздух и звонко ударила Латифу по щеке. Ошеломленная, она только охнула, и глаза ее тут же наполнились слезами. Пораженные, поскольку визирь никогда не поднимал руку на жену, рабы стояли в полной неподвижности, едва дыша, опустив глаза в пол. И тут произошло невероятное: Катриона бросилась к визирю и принялась колотить его кулачками по груди.

– Как вы можете так обращаться с ней! Она же не сделала вам ничего плохого. Вы жестоки и несправедливы.

Латифа, теперь уже испугавшись по-настоящему, попыталась оттащить Катриону от визиря:

– Нет! Нет, Инчили! Сейчас же попроси прощения у господина!

Она попыталась поставить Катриону на колени перед визирем, но та отвернулась и, не глядя на него, осторожно коснулась щеки Латифы. Крупный отпечаток ладони выделялся белым пятном на покрасневшей коже.

– Он не имел права бить тебя!

– Он имеет право на все, – возразила Латифа, отчаянно пытаясь потушить гнев, который, как она видела, загорелся в серо-голубых глазах Чикала-заде. – Он наш господин и повелитель. Мы лишь то, чем делает нас он, Инчили.

– Неужели ты и правда так считаешь? – ужаснулась Катриона.

Тут Латифа рухнула на колени перед визирем, припав головой к носкам выступавших из-под халата сапог.

– Простите мою дерзость, господин, и также простите ее. Она лишь недавно живет в нашем мире и не знает всех правил. Она не хотела оскорбить вас.

– Я прощу ее ради тебя, дорогая, но она все равно должна понести наказание в назидание остальным.

Он коротко кивнул двум евнухам, и те схватили Катриону за руки.

– Привяжите ее к столбам для порки и подготовьте к наказанию!

– О, мой господин, – прорыдала Латифа, поднимая к мужу залитое слезами лицо, – пожалуйста, не делайте этого! Инчили моя подруга!

Визирь опять кивнул евнуху и негромко произнес:

– Отведите госпожу Латифу в ее комнаты.

Не смея возразить, Латифа повиновалась.

Евнухи силком приволокли отчаянно сопротивлявшуюся Катриону в центр двора, где, сняв с нее жакет, приковали цепями между двумя столбами. Потом с нее сорвали и кружевную блузу, обнажив не только спину, но и грудь. Визирь медленным шагом пересек двор и некоторое время, которое показалось ей вечностью, стоял около нее, затем, грубо схватив за волосы, оттянул ее голову назад и едва ли не прошипел:

– Как я и обещал, на этот раз наказание будет мягким, Инчили, но больше никогда не противоречь мне – ни на людях, ни наедине. Я обожаю тебя, моя драгоценная, но не позволю подвергать меня позору, а потому накажу тебя сам. Если попросишь прощения, я тут же прекращу; в противном случае ты получишь все двадцать плетей.

Он наклонился и яростно, до боли, впился в ее рот, а она до крови укусила его за нижнюю губу.

– Маленькая сучка!

Он отпустил ее голову, и она услышала его шаги, удалявшиеся в том направлении, где ждал Осман с кнутом в руках.

– Сложи кнут, идиот! – бросил ему визирь. – Я не хочу, чтобы у нее кожа стала как у крокодила.

Ожидание наказания было ужасным, и Катриона слышала, как колотится ее бедное сердце от страха и ярости. Кнут хлопнул в воздухе несколько раз, когда визирь пробовал его, и ее желудок болезненно сжался. Затем она услышала тонкий свист, и на ее спину обрушился первый удар. Теперь она закусила до крови свою губу. Третий удар вырвал из ее уст слабый стон, пятый – негромкий вскрик, а после восьмого, не в силах терпеть боль, она закричала. Визирь отнюдь не церемонился с ней. Вся ее спина горела огнем, с каждым ударом боль только усиливалась, но она не просила прощения, а когда боль превзошла все разумные пределы, сознание покинуло ее. Но рядом с ней тут же оказался Осман, размахивая жженым птичьим пером, чтобы привести ее в чувство, вернуть в ужасную реальность наказания.

– Нет, женщина, тебе не избежать наказания! – визжал евнух.

Заставив себя открыть глаза, она окинула его ледяным взглядом, а потом услышала голос Хамида:

– Какой же ты идиот, Осман. Инчили вовсе не лишилась милости господина, и вряд ли это произойдет, а лишь только проявила неповиновение.

Затем в поле ее зрения оказалось лицо старшего евнуха.

– Уступи ему, дочь моя.

Кнут опять врезался в ее горящую огнем спину.

– Никогда! – еще удалось произнести ей, прежде чем она провалилась в черную бездну беспамятства.

Хаммид, покачав головой, воскликнул:

– Она жаждет вашего прощения, мой господин.

Встретившись взглядом со старшим евнухом, Осман счел за лучшее оставить свое мнение при себе.

– Освободите ее, – велел Чикала-заде-паша, – и проследите, чтобы ей как следует обработали спину. Сегодня вечером я буду ждать ее в своей спальне.

Евнухи перенесли Катриону в ее апартаменты, где уже ждали Латифа и белая как мел Сюзан. Рабыни осторожно удалили с тела Катрионы последние обрывки одежды и уложили ее в постель на живот. Спина ее представляла собой массу страшных алых рубцов, и Сюзан начала всхлипывать.

– Как он мог? Как мог? Никто никогда не обращался так с моей госпожой. Никто и никогда!

– Не реви, девочка, – ласково сказала Латифа. – Это выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Смотри: кожа не рассечена, а значит, кнут был сложен, так что шрамов не будет. Через несколько дней боль пройдет и следы ударов исчезнут.

Тщательно омыв спину Катрионы холодной водой, она стала осторожно накладывать на раны светло-зеленую мазь, объяснив Сюзан:

– Это снадобье немного ослабит боль, и раны заживут быстрее. А теперь посиди со своей госпожой, пока я не вернусь.

Латифа быстро прошла по коридорам замка к апартаментам мужа и, смиренно склонив голову, попросила:

– Позвольте поговорить с вами наедине.

Отослав жестом находившихся в комнате рабов, визирь сделал знак рукой, приглашая ее сесть рядом с ним.

– Я сама обработала раны Инчили, мой господин, но она не сможет служить вам еще по меньшей мере дня три-четыре. Она все еще без сознания, к тому же ее слегка лихорадит. Вы наказали ее слишком жестоко. Если бы кнут не был сложен, то и вовсе могли убить.

– Но она оправится? – с тревогой в голосе спросил паша, и от этой тревоги сердце Латифы сжалось.

«Эстер Кира была права», – подумала принцесса.

– Я не хотел причинять ей страдания, но не мог допустить, чтобы она дерзила мне! Она не захотела просить прощения, поэтому и получила одиннадцать ударов.

– А чего ты ожидал, Чика? – негромко спросила Латифа. – Ты ведь взял своей второй женой отнюдь не деревенскую девчонку. Это гордая европейская аристократка. Она привыкла высказывать свое мнение. Я пыталась научить ее нашему образу мыслей, но для этого требуется время. Ты должен быть терпелив с ней.

– Она тебе нравится. Что ж, я очень рад, что вы стали подругами.

– Да, мы подружились. А теперь, мой господин, дай несколько дней, чтобы мы залечили раны на ее спине и в ее душе. Она так просто не простит тебя. На этот раз, боюсь, тебе придется развлекаться только со своим гаремом. Ты постыдно забросил его с тех пор, как появилась Инчили, и там уже назревает бунт. Хаммид может рассказать тебе.

– Что ж, ладно, – согласился визирь с удрученным видом. – Даю ей три дня, но по окончании этого срока жду ее в своей постели, покорную и послушную моей воле.

Латифе удалось скрыть улыбку, которая так и рвалась наружу.

– Все будет так, как вам угодно, господин мой муж, – негромко ответила она и вышла из спальни паши, торопясь вернуться в спальню Катрионы.

– Как она себя чувствует? – спросила она Сюзан.

– По-прежнему без сознания. И немного беспокойна, госпожа.

– Отправляйся в постель, Мара. Твоя госпожа была наказана за то, что встала на мою защиту, и будет справедливо, если у ее кровати ночью посижу я. Но, прежде, чем пойдешь спать, принеси мне мое шитье.

Первые несколько часов Латифа-султан спокойно просидела у кровати Катрионы со своим шитьем и лишь два раза отвлеклась, чтобы подрезать фитили у ламп и наполнить их ароматическим маслом, а также смазать спину Катрионы зеленым бальзамом. Потом ее глаза стали уставать от мелькания разноцветных нитей на белом льне, и она с восхищением оглядела очертания стройной спины и упругих ягодиц своей кузины, размышляя, в самом ли деле та наслаждается мужской любовью, как об этом говорит, или же ненавидит ее, как она сама.

Латифа знала, что в гареме есть женщины, которые наслаждаются любовью друг с другом. Подобные забавы были запрещены, но евнухи предпочитали закрывать на это глаза, поскольку счастливая женщина приносит меньше хлопот, чем неудовлетворенная. Латифа по своему происхождению и положению стояла выше всех женщин гарема. Никто из них не осмелился бы сблизиться с ней, да и она сама к этому не стремилась. Теперь же ей пришло в голову, что женщина-любовница вряд ли будет столь же груба, как Чикала-заде.

Катриона застонала, по-прежнему не приходя в сознание, и, перевернувшись на спину, позвала:

– Френсис! Дорогой Френсис!

Латифа остолбенела при виде грудей своей кузины: идеальной формы, кремового оттенка, бархатистая кожа, розовые крупные соски. Склонившись над ней, Латифа негромко произнесла:

– Тише, Инчили. Теперь все хорошо, дорогая!

Но Катриона опять пробормотала:

– Френсис! Дорогой! О да, любовь моя! Да!..

Латифа не могла понять сказанного, поскольку говорила кузина не по-турецки, но по выражению ее лица могла понять, о чем та мечтает. Это было лицо женщины, которая занимается любовью с тем, кого обожает. Вот она заметалась, дыхание слегка сбилось, как в экстазе. Испугавшись, что она может навредить себе, Латифа протянула руку, пытаясь ее успокоить, и ненароком коснулась груди. Сосок тут же напрягся, и Катриона застонала. Не в силах противиться искушению, Латифа пробежалась пальцами по мягкому полушарию и почувствовала трепет, когда это прекрасное тело на постели выгнулось и подалось навстречу ее рукам.

Трепеща, Латифа поднялась из кресла, сбросила свои одежды и обнаженная, легла в постель рядом с Катрионой. После недолгих колебаний, не в силах унять дрожь, она принялась ласкать обнаженное тело, стараясь не коснуться израненной спины. Под ее ласками Катриона стала извиваться, но в чувство так и не пришла. Латифа склонила к ней голову и нежно полизала соски. Кэт опять застонала, а Латифа перевернулась на спину, пальцами раздвинула свои складки и принялась тереть и обводить кругами твердую бусинку, двигая бедрами в такт движениям своей руки до тех пор, пока горячая волна не обдала ее. Со вздохом громадного облегчения она вытянулась на матраце и несколько минут лежала, порозовевшая от смущения, стараясь восстановить дыхание.

Когда сердце ее вернулось к своему обычному ритму, Латифа-султан поднялась с постели, оделась и взялась за рукоделие, ошеломленная тем, что сделала.

В первое время их супружеской жизни Чикала-заде часто просил ее поласкать его, но она ненавидела это, однако, касаясь Катрионы, не испытывала никаких неприятных ощущений. Кожа кузины была гладкой и нежной.

Латифа задремала, а разбудила ее Сюзан, легонько коснувшись руки:

– Отдохните, госпожа, позвольте теперь мне посмотреть за ней.

Молча кивнув в знак благодарности, Латифа-султан с радостью отправилась в свою спальню, где ее давно уже ждала скромная хорошенькая девушка-рабыня, недавно приобретенная для нее. Это было молчаливое и пугливое существо, и Латифу она вполне устраивала. Несколько раз руки рабыни будто случайно касались интимных мест госпожи, и тогда она заливалась краской и просила прощения. Латифа никогда на это не реагировала, но теперь вдруг все поняла. Девушка наверняка ответит на ее милость, если ей будет угодно ее проявить. Чикала-заде-паша теперь может брать в свою постель хоть по десятку девушек каждую ночь, но его жена больше не собиралась спать одна.