Во время обучения в ВАСВ Кобрин, равно как и другие курсанты, вне зависимости от того, допустят ли их к прохождению «Тренажера» или нет, перелопатил горы исторического материала – документов, фотографий, видеофильмов, воспоминаний ветеранов РККА и вермахта. Перелопатил, разумеется, не в прямом смысле: курсанты ВАСВ не сидели, как их далекие предки, в библиотеках, шурша пожелтевшими листами книг, полевых уставов, технических справочников и подшивок газет того времени. Все документы давным-давно оцифровали, фотографии и фильмы – перевели в голоформат. Наиболее важную информацию загружали в память при помощи гипнообучения, называемого в среде слушателей академии «и захочешь – не забудешь», или в виде информационных пакетов, «разархивирующихся» в нужный момент.
Входил туда и курс по истории, концепции и тактике информационно-психологических войн как одной из составляющих гибридной войны. Включал он изучение литературы и видео, как «документального», так и художественного, с говорящими за себя пометками к файлам «информационная война против СССР и СНГ», «прямое и опосредованное психологическое воздействие на массовое сознание», «целевое использование подконтрольных противнику СМИ», «ложь, передергивание исторических фактов» и так далее. Кобрин не пропустил ни одной лекции или семинара: сначала было просто любопытно, затем осознал, насколько подобное важно.
На занятиях подробно разбирали опусы псевдоисториков конца двадцатого – начала двадцать первого столетия, переворачивающих реальную историю Великой Отечественной с ног на голову. Полный, так сказать, набор «развенчивающих» официальную версию «фактов»: тут тебе и тотальная неготовность Советского Союза к войне, и напрочь обезглавленная репрессиями конца тридцатых годов армия. А те, кого не успели расстрелять и сгноить в ГУЛАГе, – бухали в три горла, вместо того чтобы немца останавливать. И «устаревшие, слабовооруженные, картонные» танки, неспособные дать отпор «самым передовым в мире» бронемашинам вермахта. И паршивые самолеты, над которыми до икоты хохотали блестящие асы люфтваффе. И поголовная тупость, недальновидность и пьянство командиров всех уровней, усугубленные поголовной же трусостью бойцов. И горячее желание народа при помощи германской военной машины поскорее «скинуть власть кровавых палачей-коммуняк». Дополнением к последнему пункту, как правило, шли картавые идиоты-комиссары, поголовно мешающие командирам нормально воевать. И принимающий ванны из парного молока после охоты на московских улицах на школьниц-девственниц кровавый палач Берия до кучи. Которому, судя по всему, всяких там артисток уже не хватало.
Самое смешное, одновременно с этим другие «исследователи» (получавшие зарплату из рук тех же самых кураторов-грантодарителей) убеждали, что СССР к войне как раз таки готовился, собираясь опередить Гитлера и самостоятельно захватить всю Европу. А то и не только ее. Да вот только не вышло, совсем чуть-чуть не успели, поскольку разгадал гениальный Гитлер при помощи своей лучшей в мире разведки коварный замысел кремлевского упыря и ударил первым. Превентивно. Ударил, понятное дело, вынужденно. Нехотя. Вот не хотел же, зуб даем, но был вынужден. Просто чтобы защитить от азиатских варваров и разжигателей пожара мировой революции честно захваченные земли старушки Европы. Обстоятельства так сложились, звезды сошлись.
Одним словом, те самые классические «пятьсот миллионов невинно репрессированных» – где именно Сергей наткнулся на эту ерническую фразу, он не помнил, но в память отчего-то запала намертво.
А победил в войне кровавый тиран, разумеется, абсолютно случайно и вопреки воле народа, тупо завалив гитлеровцев трупами. И закидав шапками, поскольку иначе русские воевать просто не умеют. Застряли немецкие продвинутые «панцеркампфвагены» в горах трупов – и все тут. Не сумели перемолоть гусеницами – и завязли, сев на брюхо. А, да – еще про заградотряды забыл упомянуть. Понятно же, отчего «одна винтовка и пять патронов на троих» – все боеприпасы шли заградительным отрядам, которые только тем и занимались, что круглосуточно стреляли из дефицитных пулеметов в спины. А вот рядовым бойцам приходилось черенками от лопат воевать. При помощи доблестных урок с прочими зэками из штрафных рот, без которых ни о какой победе и речи бы не шло – вот уж кто воевал, так воевал…
Читать и смотреть было откровенно противно – особенно после прохождения первого «Тренажера». Поскольку насмотрелся на действия продвинутых еуропейцев по самое не хочу. Например, та девочка-подросток из оставшегося безымянным белорусского хутора. И расползающееся на бриджах возжелавшего плотских утех немецкого лейтенанта мокрое пятно. И короткие толчки отдачи пистолета в руке. Такое не забудешь. Никогда.
Но Кобрин смотрел и читал. Вдумчиво, не пропуская ни одного файла, ни одного видео. Запоминал. Осмысливал. Анализировал. Потому что знал: так нужно, без этого не поймешь эпохи, с которой он теперь намертво повязан кровью; не станешь для нее своим. Не прочувствуешь, под каким чудовищным давлением извне тысячи лет жили и боролись предки. Давлением в том числе и информационным, и психологическим. Ложь ведь тоже оружие, порой куда страшней штыка или гранаты. И, кстати, да, именно что кровью – как собственной, так и своих бойцов. И неважно, что сугубо технически кровь была не его, а реципиента – проливал-то ее он! По собственной воле. И вторгнувшихся на родную землю врагов убивал тоже он. Многих – лично. Ага, именно так, именно «на родную»! И какая разница, что он родился совсем на другой планете и в другом времени? Не зря ведь сказано – «русский – не национальность, а состояние души»? Или вот это: «Я – русский человек грузинской национальности»?[15] Вот о том и речь…
Почему все это вспомнилось комбригу именно сейчас?
Да, наверное, именно потому, что «устаревшие, слабовооруженные и картонные» легкие танки только что в хвост и гриву разнесли весь тыл немецкой мехгруппы! Потеряв при этом всего пять машин из четырех десятков. Две из которых еще можно восстановить своими силами, даже не дожидаясь подхода рембатовской «летучки»…
Появления облепленных десантом танков немцы не ожидали. Когда впереди раздались тяжелые удары гаубичных снарядов и выстрелы башенных орудий, колонна остановилась. Поначалу все казалось понятным: попали в засаду, в последнее время противник частенько использовал подобную тактику. Сейчас боевые части перегруппируются, выдвинут вперед бронетехнику и при поддержке пехоты отбросят обнаглевших русских. А у тыловиков будет очередная отличная возможность сфотографироваться на фоне сгоревших и развороченных взрывами боекомплекта советских панцкеркампфвагенов и раскиданных вдоль шоссе трупов. Почему нет? Нужно же послать в рейх, любимой жене или невесте, письмо с парочкой фотокарточек. Пусть liebe Frau und Fräulein видят, как он героически сражается против орд азиатских дикарей. Пусть даже и не он лично: кто об этом узнает? Поедет на побывку – расскажет, как все обстояло «на самом деле». И что вот конкретно этот панцер сжег именно он. А потом, когда огонь стих, сфотографировался с повисшим из люка обгорелым танкистом, больше похожим на покрытую лаком черную головешку. Ведь вид испуганно закатывающей подведенные по последней моде глазки белокурой любимой так возбуждает. Как и ее жаркий шепот, влажно обжигающий шею:
«Oh, mien lieb, nicht wahr? Sie – ein Held! Fuhrer ist stolz auf dich! Komm zu mir! Ich vermisse dich!..»[16]
Но все вышло совсем не так.
Со стороны леса вдруг рванулись, стреляя с коротких остановок, десятки легких танков. Нескольких залпов осколочно-фугасными, поддержанных массированным пулеметным огнем, хватило, чтобы на дороге воцарился хаос. Взрывы, пламя разлившегося из бочек и канистр бензина, удушливый дым, свистки пытавшихся навести порядок унтеров, крики офицеров, истошные вопли раненых и сгорающих заживо…
Наводчики советских танков безнаказанно расстреливали грузовики с пехотой, топливом и армейским имуществом, тянущие пушки артиллерийские тягачи, полевые кухни и цистерны-водовозки, машины связи, многочисленный гужевой транспорт. Снаряды «сорокапяток», конечно, не могли разнести в клочья броневик или грузовую машину, но на то, чтобы разворотить кабину или продырявить борт, их мощности вполне хватало, порой даже с избытком. Пожалуй, даже удар четырехорудийной гаубичной батареи не был бы столь эффективен, как беглый обстрел из сорока пушек, способных за считаные секунды переносить огонь в любом направлении. Более чем километровый участок шоссе затянуло пылью и дымом, но носящиеся вдоль дороги легкие танки даже не собирались прекращать стрельбу. Или, что скорее, практически безнаказанное избиение, поскольку пока в их сторону звучали лишь единичные винтовочные выстрелы и нечастые пулеметные очереди. Немцам, правда, удалось установить несколько минометов, но попасть в постоянно маневрирующие танки было почти нереально, да и опасности осколки пятидесятимиллиметровых мин для них не представляли.
«БТ» и «двадцать шестые» сталкивали в кювет горящие и просто застывшие на пробитых скатах автомобили, давили гусеницами разбегающихся гитлеровцев и стреляли из всех стволов. С коротких остановок и, войдя в азарт, с ходу. Пусть и не особо прицельно, но как тут промажешь, если бьешь в упор, с какого-то десятка метров? Да и комбриг разрешил не экономить боеприпасы. Скрежетал под траками сминаемый металл, орали попавшие под гусеницы немцы. Рвались в охваченных пламенем кузовах снаряды и минометные мины. Получившие в бок осколок или пулеметную очередь, почти по-человечески кричали умирающие лошади, которых было по-настоящему жалко. В искореженных прямыми попаданиями бронетранспортерах новогодним фейерверком трещали, разлетаясь искрами, взрывающиеся патроны, гулко хлопали детонирующие в огне гранаты…
Спешившиеся перед началом атаки советские пехотинцы вперед, как и оговаривалось, не лезли, чтоб не быть передавленными собственными танками. Организованно залегли, обстреливая шоссе из трех «ДП» и винтовок. Поскольку промазать с такого расстояния было сложно (хоть и промахивались, разумеется, первый день воюют), гитлеровцам стало совсем кисло. Бежишь от танка – получаешь пулю, прячешься от пули – рискуешь попасть под гусеницы или быть разорванным снарядом. Вот и выбирай, какой именно смертью лучше за любимого фюрера погибнуть…
Разгром оказался полным. Полным, неожиданным и быстрым.
А вот по автобусам и фургонам с красными крестами на бортах и крышах не сделали ни единого выстрела. Разумеется, осколкам и рикошетам все одно, в какую сторону лететь, так что стекол те лишились в первые же минуты боя, но прицельно по санитарному транспорту не стрелял никто. Об этом комбриг особо предупреждал утром, перед началом атаки на мост:
– Сегодня у вас будет первый бой. Но все вы читали в газетах и слышали от боевых товарищей о том, что живодеры-фашисты с особым удовольствием убивают наших раненых и медиков. Бомбят, расстреливают с самолетов, давят танками, сжигают из огнеметов. Но мы – бойцы Красной Армии! Мы не воюем с ранеными. Иначе станем такими же убийцами, как эти нелюди! Сами станем нелюдями. Но я убежден, что этого не произойдет, мы останемся людьми, а не скотами! Всем все ясно? Добро, тогда продолжаю…
Прохрипела, донося приказ Кобрина, забитая помехами рация в танке комбата-два; хлопнула в затянутом дымом небе ракета зеленого огня. Разгоряченные боем, вошедшие в боевой раж танкисты не сразу заметили сигнал, что стоило гитлеровцам еще нескольких уничтоженных единиц транспорта и десятка солдат. Над шоссе повисла еще одна ракета, в эфире цветасто заматерился комбриг. Сообщивший, что если некоторые, которые не эти, а совсем даже наоборот, похерят приказ и немедленно не отойдут, то он кое-что и кое с кем сделает в особо извращенной форме (слышать его могли немногие – радиофицированных машин было меньше десятка на оба батальона), и танки начали отходить, сползая с насыпи и перегруппировываясь. Продолжая постреливать в сторону противника, торопливо полезло на броню пехотное сопровождение, первым делом грузя раненых.
Потери оказались минимальны – всего пять машин. Один «БТ-7» сгорел, столкнувшись с бензовозом: танк протаранил груженный бочками и канистрами грузовик, в кузов которого в этот момент влепился снаряд. Волна жидкого пламени накрыла бронемашину, мгновенно превратившуюся в пылающий факел. Если бы мехвод не растерялся и вовремя дал задний ход, отведя танк на десяток метров, экипаж мог уцелеть: люки были задраены по-боевому, и горящий бензин внутрь не попал, хоть боевое отделение и заполнилось сквозь смотровые щели удушливым дымом. Но танкисты запаниковали, распахнув люки и попытавшись покинуть машину… Не уцелел никто.
Еще один танк, на этот раз «Т-26», с наскока подмял под себя противотанковое орудие – и намертво сел на брюхо: просто не хватило боевой массы, чтобы смять пушку. Пока механик отрабатывал гусеницами, пытаясь вырваться из ловушки, немцы забросали танк гранатами, сперва разбив ходовую, а затем взорвав на крыше башни связку из трех «М24». Третью «бэтэшку» сожгла выстрелом в борт «Pak 35/36» – единственная пушка, которую гитлеровцы успели развернуть в боевое положение. Ухитрившись под огнем отцепить ПТО, расчет выстрелил прямой наводкой, даже не фиксируя сошников. Отдача откинула орудие назад, едва не сбросив с дороги, но второго выстрела не понадобилось: 3,7-см бронебойный снаряд прошил «БТ» насквозь, вызвав детонацию боеукладки. Выстрелить еще раз немцы не успели – заметивший неладное командир соседнего танка уложил осколочный подарок прямо между станинами. Взрыв перевернул «колотушку» и раскидал изорванный осколками расчет, но помочь товарищам это уже не могло.
Еще два танка получили несерьезные повреждения: один при маневрировании потерял гусеницу и повредил опорный каток, на полной скорости напоровшись на скрытый травой валун, другой просто намертво заглох, не добравшись до шоссе. То ли мехвод с коробкой скоростей перемудрил, то ли движок запоролся. Застывшие в предполье танки из боя не вышли, продолжая вести прицельную стрельбу, а когда поступила команда уходить, их взяли на буксир. Даже слетевшую гусеницу прихватили, закинув на крышу моторного отсека.
Пехотинцы потеряли десятерых убитыми, в основном из-за минометного обстрела и немецких пулеметов. И еще примерно столько же ранеными, которых после оказания первой помощи погрузили на броню. И в этот момент хлынуло: небо, словно дождавшись, пока советские танкисты начнут отходить, решило им помочь, скрыв завесой ливня отступающие бронемашины…
По грудь высунувшись из башни, Кобрин с удовольствием подставлял лицо упругим дождевым струям, смывающим с кожи копоть и пот. Прохладные ручейки текли за ворот комбинезона, щекоча разгоряченное в пышущем жаром боевом отделении тело. В целом комбриг был доволен: неплохо они фрицам вломили да и отступили вовремя. Без потерь, конечно, не обошлось. Но четыре потерянных танка в подобной ситуации – хороший размен, поскольку немецких «коробок» спалили раза в три больше. А уничтоженные бронетранспортеры, пушки, автомобильный и гужевой транспорт Сергей даже не считал – этих вместе с артиллеристами и вовсе намолотили десятка два. К сожалению, еще два ремонтопригодных танка – у одного была разбита ходовая, у второго некритично поврежден двигатель – пришлось бросить. Можно было, конечно, и утянуть с собой на буксире – если б они отходили в тыл, где и рембат, и необходимые запчасти, и вообще мухи не кусают. Но они просто меняли позицию, готовясь дать гитлеровцам как минимум еще один бой, и ограничивать маневренность подразделения Кобрин никакого права не имел. Потому танки пришлось сжечь, сняв пулеметы и переведя в десант оставшиеся безлошадными экипажи.
Переговорил с Михайловым – связь, как ни странно, оказалась более-менее нормальной, несмотря на грозу, потихоньку уходящую севернее. Ничем особым комдив не порадовал: «сосед», как и ожидалось, долго напора не выдержал и, потрепав немца, насколько смог (потеряв при этом больше трети оставшихся танков), сейчас отступал к переправе, готовясь встать в глухую оборону. Отступал под прикрытием огня гаубичной батареи, четыре лупящие беглым шестидюймовки которой убеждали гитлеровцев, что не все так радужно, как кажется. Особенно при наличии толкового корректировщика. Успешно убеждали – о преследовании фрицы пока даже не помышляли.
Кобрин доложился – судя по голосу, успехами бригады комдив остался доволен. Дождавшись, пока тот пророкочет напутственное: «Добро, Васильич, я в тебе и не сомневался! Держись, думаю, до утра сидеть не придется. Наши окруженцы вот-вот немцу в спину ударят, близко уже, почти прорвались! Но особо не расслабляйся, тяжко идут, с боями», – Сергей отключился.
«Вот-вот ударят…» Ага, так он и поверил! Раз «тяжко идут» – значит не раньше ночи прорвутся. Если, конечно, вообще прорвутся. Хотя, по идее, должны: дорожку им основательно расчистили – и еще расчистят, пока боеприпасы и горючка имеются. А у них это – последний шанс. Завтрашним днем прорываться уже просто не будет смысла: замыкать котлы и удерживать «горловину» фрицы еще в прошлые месяцы неплохо научились.
Вызвал комроты Ляликова, выслушал прерываемый помехами доклад. Автоматически подумав, что с нынешним качеством радиосвязи никаких глушилок и изобретать не нужно. Но друг друга поняли. У тяжелотанкистов все было нормально: немцев прищучили, под прикрытием дождика вместе с «махрой» отошли на вторую линию, заняли укрытия. Сообщив, что его «коробочки» скоро подойдут на помощь и ударят по немцам с тыла, и передав несколько перефразированное напутствие Михайлова (нужно же подбодрить бойцов), Кобрин отключился.
Оба батальона легких танков (а с учетом суммарных потерь за три боя – по сути, уже один, зато полностью укомплектованный) тоже отчитались. Молодцы, хорошо повоевали, всерьез раздолбав растянувшиеся тыловые колонны. Сейчас они в темпе вальса шли в оговоренный квадрат, дожидаться, пока немцы продолжат движение. А они обязательно продолжат, поскольку потрепанным мехгруппам – и той, что атаковал Кобрин, и фланговой – вскоре остро понадобятся топливо и боеприпасы. Но топливо – в первую очередь.
– Командир, можно вопрос? – подал голос Божков.
– Валяй, – разрешил Сергей, поймав раскрытым ртом дождевую каплю. Блин, у предков даже дождь другой, хоть так пей, хоть чай заваривай. Чистый, не испохабленный продуктами терраформирования. Напряжение недавнего боя постепенно отступало, потихоньку, исподволь накатывал отходняк – а это плохо. Категорически недопустимо! Нельзя расслабляться, нельзя! Так, собраться!
– Так я не понял, мы победили – или как? Вроде так немцу наваляли, что только перья летели. Любо-дорого смотреть.
– В тактическом плане победили, Гриша. А вот в стратегическом – хрен его знает. Пока не ясно. Наша задача – обеспечить выход из оперативного окружения наших войск, уже почти запертых в очередном котле. А мы им дорогу расчищаем. Теперь все от них самих зависит: смогут пробиться – все получится, как штаб спланировал…
– А ежели не смогут – значит зря все? Так выходит?
– С хрена ли «зря»? – внезапно разозлился Кобрин. – Мы сколько фрицев наколотили – и еще наколотим – это, по-твоему, зря?! Переправу захватили – уже хорошо! Самим понадобится, тут до Днепра всего ничего, а там уже наши. Так что прекрати пораженчество разводить, слушать противно! В июне хуже бывало, и ничего, прорвались. Справились. Вон, даже Белостокского котла не было – предотвратили, хоть все на волоске висело! И с Минским у немца не заладилось! И здесь справимся!
– Простите, тарщ подполковник! – испуганно пискнул радиотелеграфист. – Только я ж ничего такого в виду не имел! Просто спросил!
Мысленно выругавшись, Кобрин взял себя в руки: ну, и чего вспылил? Чего на пацана наехал? У него и без того после сегодняшних попаданий в башке звенеть должно. Нет, оно понятно, что усталость с прочими нервами, но нужно уметь держать себя в руках! Иначе какой из него, на хер, полковник Генштаба получится? Если, конечно, вообще получится: Сергей уже не в первый раз поймал себя на мысли, что во время пребывания в прошлом перспектива благополучно окончить академию и получить вожделенные трехзвездочные погоны как-то сразу отходит на второй, если не на третий план. И главным становится… нет, вовсе не выжить, это для малодушных. А выполнить свою задачу. По максимуму сберечь бойцов. Хоть немного, но изменить к лучшему реальную историю…
– Извини, Гриша, не бери в голову. Нервы, сам понимаешь. А нам еще воевать и воевать… от забора, блин, до рассвета. Ладно, эфир слушай, вдруг чего важного будет.
– Снова немецкий? – хмыкнул танкист. Смотри-ка, запомнил утреннюю командирскую подначку…
– Нет, сейчас тебе попроще задача – наш. Немецкие переговоры мне нынче до одного места. Тем более с языком противника у тебя плохо. Двоечник-второгодник. После победы узнаю, где учился, накатаю кляузу. Будешь с малолетками штаны об парту просиживать.
Посмеялись.
– Командир, а что за Белостокский котел такой? – после недолгой паузы снова подал голос Божков. – Вроде ж не было такого, я политинформации внимательно слушал и на карте глядел. Отступали мы, это да. А котла такого не припомню.
«Блин, снова лишнего сболтнул, – поморщился комбриг. – Ну, правильно, в этой реальности у фрицев с окружением Белостокской группировки не срослось, откуда бы такому термину взяться? Для всех бойцов и командиров РККА – кроме тех, кто из несостоявшегося «колечка» вырывался, – было организованное, согласно приказу, отступление войск на запасные позиции. Для пополнения и перегруппировки, или как там в штабе фронта это сформулировали. Так что за языком нужно следить, товарищ академический курсант! Хорошо, не с особистом или начштаба говорил, а со своим экипажем…»
– Так потому и не помнишь, что не было его. Не вышло у немца выступ под Белостоком вместе с парой армий внутри запереть, сорвали мы его планы. А замкни они в конце июня кольцо окружения – совсем худо могло бы получиться. Многие тысячи бойцов в плену б оказались, не считая боевой техники, что тоже фашистам в качестве трофеев бы досталась. Заправили бы, боеприпасами из захваченных на границе складов снарядили – и против нас повернули. Но – не вышло. Обломали им хотелку. Только болтать об этом почем зря не стоит, понятно, мужики? А то уже не я, а кто посерьезнее в пораженческих настроениях обвинит. Все четверо не отмоемся…
– Обижаешь, командир, – за всех ответил механик-водитель, вместе с Анисимовым внимательно слушавший разговор. – Разве ж мы не понимаем? Верно, мужики? А за рассказ – спасибо. Я и не знал, что немец хотел сделать. А раз не вышло у него – значит неплохо мы воюем. Побеждаем, выходит. И это, тарщ комбриг, может, прикорнете? Вон, брезентуху на «чемоданы» снарядные подстелите да подремлите с полчасика? Как раз и доедем, нам примерно столько тут кругаля давать…
– Спасибо, Витя, но не время. Нельзя расслабляться, потом собраться сложно будет. Все, братцы, объявляется режим радиомолчания. Как на подводной, блин, лодке…
В госпитале Виктор провалялся больше месяца. Ранение все-таки осложнилось односторонней пневмонией, но молодой организм, несмотря на отсутствие в этом времени антибиотиков (впрочем, о том, что это такое, особист и понятия не имел), справился с инфекцией. И уже к исходу второй недели Зыкин начал выздоравливать.
Хотелось поскорее вернуться на фронт, поскольку сообщаемые по радио сводки – мамлей прекрасно помнил первые дни войны и умел читать между строк – не радовали. В тактическом плане все складывалось несколько лучше, чем в том варианте истории, о котором рассказал ему комбат. Насколько Виктор понимал, в результате появления в этом времени капитана Кобрина, которого он до сих пор называл про себя «Степанычем», и действий его батальона события июня-июля теперь «отставали» на неделю-две. Но стратегически, к сожалению, изменилось не столь и многое. Да, хваленый блицкриг начал затормаживать гораздо раньше, гитлеровское наступление существенно потеряло темп, то там, то здесь увязая в обороне, но Минск все равно пал.
Да и со Смоленском оставалось непонятно, то ли удастся удержать, то ли нет. Скорее всего, не удастся – вермахт по-прежнему пер вперед, а в небе всецело господствовала немецкая авиация, почти непрерывно бомбя позиции советских войск, избивая тылы и разрушая железнодорожные пути и мосты через многочисленные белорусские реки. Наверняка, будь у него реальные сведения о положении на Западном фронте, можно было бы сказать точнее, но откуда им взяться у простого раненого? Пусть даже и в командирском звании.
Разумеется, он разговаривал с поступающими в госпиталь бойцами, стараясь выяснить подробности. Не слишком, впрочем, активничая, поскольку пару раз уже нарвался на вполне ожидаемый вопрос: «А зачем оно вам, товарищ командир? Вон, газеты читайте, радио слушайте». В крайний раз его даже вызвал в кабинет главврач, задав примерно тот же вопрос. Отбрехался, конечно, – в конце-то концов, он в любом случае оставался сотрудником особого отдела, отсюда и интерес, мол. Но впредь стал осторожнее, стараясь больше слушать, чем говорить самому. А послушать было что. Вот только большинство этих рассказов, к сожалению, особого оптимизма не прибавляли. Да и раненых для успешной ситуации на фронте поступало слишком уж много – и палаты под завязку забиты, и коридоры заставлены дополнительными койками.
Но все же больше всего Виктора томило безделье. Равно как и осознание того, что он, здоровый… ну, уже почти здоровый лоб отсиживается в тылу, отдавливая бока на казенном матрасе, когда на фронте ежедневно гибнут советские бойцы и командиры. Первый рапорт о возвращении в действующую армию Зыкин подал, едва ему разрешили самостоятельные прогулки в госпитальном скверике. После короткого разноса у главврача – «С ума сошли, товарищ младший лейтенант? Чтоб я вас в ближайшую неделю даже рядом со своим кабинетом не видел! Ступайте и лечитесь» – Виктор присмирел.
Честно выждав семь дней, накатал новую бумагу. С тем же, впрочем, результатом. Вымотанный до предела военврач молча выслушал его, потер красные от недосыпа глаза, закурил и в нескольких фразах послал его по всем известному адресу. Мрачно добавив, когда раскрасневшийся лицом особист уже покидал кабинет:
– Ты что, лейтенант, считаешь, что я тебя здесь специально держу? Народные деньги зря трачу? Видел, сколько раненых? Все коридоры забиты. Мог бы выписать – тебя бы тут уже и близко не было. Но Родине и фронту ты здоровым нужен, а не полудохлым. А в нынешнем своем состоянии ты и стометровку быстрым шагом не осилишь, сдуешься. Выпишу, как только сочту возможным. Не раньше, но и не позже. – И, поморщившись от табачного дыма, буркнул, глядя в стол: – Тем более скоро снова места понадобятся. А куда мне бойцов класть, коль все и так забито?
– Товарищ военврач первого ранга, – вычленив из сказанного суть, торопливо спросил Зыкин, – разрешите вопрос?
– Не разрешаю, – отрезал тот, яростно вминая в переполненную пепельницу окурок. – Не уполномочен разглашать. У вас свое командование имеется, ему и вопросы задавайте. Свободны, товарищ младший лейтенант госбезопасности.
Выписали Виктора спустя несколько дней. Полученное предписание явиться в особый отдел фронта его не удивило: родной 27-й стрелковой дивизии больше не существовало как боевой единицы, куда ж ему еще? Куда-то да определят…
Ну, и определили. Да так, что он сперва откровенно ошалел. После того как особист в который раз написал подробный рапорт о боевых действиях батальона, участии в них комбата и его самого, Виктора отправили в Москву, в Третье управление НКО СССР, как прозвучало в приказе, «для выяснения особых обстоятельств».
Вот оно, значит, как: с самим комиссаром госбезопасности Михеевым познакомится… знать бы только, к добру это – или вовсе даже наоборот? Понятно ведь, какие вопросы начальство станут интересовать: исключительно те, что касаются внезапно «потерявшего память» комбата Минаева, разумеется. Который помнил, как ложился спать поздним вечером двадцать первого июня, а в себя пришел только несколькими днями позже. Все остальное в его памяти осталось исключительно в виде отдельных фрагментов, практически никак между собой не связанных.
Об этом Виктору, к слову, рассказали в особом отделе: мол, так и так, память твой командир потерял, видимо, последствия контузии. Чушь какую-то несет, ничего толком объяснить не может: мол, не воевал, батальон из расположения не выводил – и все такое прочее… Ну, и как ему теперь самому поступить? Это пока он про гостя из будущего ни словом не обмолвился, как Степаныч и учил. Ну, не то чтобы учил. Скорее, ненавязчиво намекал, что языком обо всем этом молоть – себе дороже. И ведь прав он был, всецело прав! Вот только ТАМ попробуй соври – живенько звания лишишься, а то и под трибунал загремишь. Как минимум по обвинению в паникерстве и пораженческих мыслях, а то и чего поувесистей, которое на высшую меру социальной защиты потянет. Вот же Степаныч сука: подставил его таки! Как есть подставил, а сам в свое не слишком-то и светлое будущее свалил. А ведь говорил, что помочь им хочет!
Хотя кто его там знает, как оно на самом деле обстоит? Может, приказали ему вернуться – он и вернулся. Не нарушать же приказ вышестоящего начальства? Это здесь он лихо приказы херил, поскольку к РККА, так уж выходит, особого отношения и не имел. А там у него свое руководство есть, наверняка не менее строгое, чем здешнее. Не подчинится – вмиг звания лишат да определят в местный штрафбат. Рассказывал же он, что на других планетах тоже всякие войны идут? Вот и отправят туда рядовым, кровью, так сказать, вину искупать. Да и погибнет по дурости на какой-нибудь там Венере или, допустим, Марсе-Юпитере. А так, глядишь, и уговорит Степаныч родное командование снова его в прошлое отпустить повоевать, предкам помочь. Глядишь, и встретятся еще, война, если он не соврал, долгонькой будет. Только ему от всех этих размышлений ни разу не легче – как поступить, все одно не понятно. И врать нельзя, и не врать нельзя. Эдакая вот дилемма, ежели по-умному говорить…
Одним словом, в салон военно-транспортного «Дугласа», прогревавшего моторы на взлетной полосе одного из полевых аэродромов ЗапОВО, Зыкин забирался в самом мрачном расположении духа. Не радовала ни зажившая рана, ни лейтенантские «шпалы» на петлицах (что, между прочим, соответствовало армейскому капитану! Вот и сравнялся с комбатом, ага. Причем сразу с обоими, и Минаевым, и Кобриным), ни даже отблескивавший вишневой эмалью новехонький орден Красной Звезды на груди. Поскольку о том, что ждет его буквально завтра, он мог только догадываться.
Однако когда самолет поднялся в воздух и лег на курс в сопровождении пары остроносых краснозвездных истребителей, Виктор неожиданно подумал, что в подобной ситуации неунывающий Степаныч (пусть даже и поддельный, как выяснилось) лишь усмехнулся бы, ободряюще хлопнул по плечу да бросил какое-нибудь из своих словечек. «Прорвемся», там, или «расслабься», или еще какое.
От воспоминаний о боевом товарище настроение несколько улучшилось, и вымотанный разбирательством в особом отделе свежеиспеченный лейтенант устало прикрыл глаза, откинувшись на спинку не слишком удобного кресла. Монотонный гул авиамоторов убаюкивал, и вскоре Зыкин, впервые летевший на самолете, благополучно задремал, проснувшись уже на подлете к погруженной в темноту светомаскировки столице.
Поглядев на наручные часы – те самые трофейные швейцарские «Laco» со светящимся циферблатом, что вместе с компасом подарил ему комбат, – Виктор с интересом приник к круглому иллюминатору. Ничего, впрочем, снаружи не разглядев: до скудно подсвеченного посадочными огнями аэродрома транспортник пока не дотянул, а все остальное пространство было погружено в непроницаемую тьму.
С часами, кстати, смешно получилось: когда садился в самолет, хронометр заметил один из пилотов. Завистливо присвистнув, летчик хмыкнул:
– Ого, откуда такое богатство?
– Места нужно знать, – криво усмехнулся особист, думая о своем.
– Не хотите – не говорите, – обиделся пилот. – Я просто так спросил, из интереса.
– Извини, летун, какие тут секреты? Трофей это, немцы поделились. Мы с товарищем, когда по ихним тылам шастали, на «юнкерс» сбитый наткнулись. Там и затрофеили вещицу. И компас еще в нагрузку, во, гляди. Жаль было бросать.
– Думаю, предлагать махнуться на мои глупо? – с кислой физиономией осведомился летчик. – Не согласитесь ведь, тарщ лейтенант?
– Прости, я б и не против, да не могу. Подарок боевого товарища. На память. Первый и… последний. – Уже произнеся фразу, Зыкин неожиданно подумал, что, в принципе, нисколько не соврал: Кобрин вернулся в свое время, и крайне сомнительно, что им удастся еще раз встретиться. Значит, все так и обстоит. Именно что последний.
– Понял, – смущенно кивнул тот, по-своему истолковав ответ собеседника. – Вопрос снимается, вы уж извините, товарищ лейтенант, не хотел обидеть. Ладно, располагайтесь, минут через пять взлетаем. Вы это, пока высоту не наберем, по салону не ходите, пожалуйста, мы с небольшим перегрузом идем…