1

— Они идут! — прокричал Джим Боуи, приметив дрожь в воздухе в нескольких футах от места, где стоял. Вместе с почти пятьюстами прочими гражданами Новых Афин он ждал ланча у городского грейлстоуна. Перемещения, хотя и происходили сплошь и рядом, всегда вызывали тревогу среди горожан. Невозможно привыкнуть к тому, что люди материализуются из ничего.

Толпа: мужчин и женщин — поровну, на вид всем, приблизительно, лет по двадцать пять, поспешно попятилась от огромного каменного гриба. Едва ли через пять секунд после предупреждения Боуи мужское тело, нагое и безволосое, материализовалось у самой громады грейлстоуна. К запястью было присоединено неизменное ведерко для съестного, а близ него возникло с полдюжины полотенец. И как только мужчина окончательно воплотился, грейлстоун взревел, точно гром, и синее пламя взметнулось в небо футов эдак на двадцать.

— Кушать подано, — радостно провозгласил Билл Мейсон. Тщательно обогнув еще не очухавшегося новичка, он вскарабкался на грейлстоун и забрал свое ведерко. Открыв, тщательно посмотрел, что внутри.

— Эй, Боуи, у меня бутылочка бурбона. Я уступлю ее тебе за часть шоколада, который ты поднакопил.

Мгновенно позабыв о незнакомце, горожане поспешили к своим Граалям. Боуи продолжил исследование. Времени поговорить с вновь прибывшим еще будет навалом. В Мире Реки всегда есть время. А сперва надо подкрепиться.

Простонав, переместившийся потер голову и сел. Боуи, изучая содержимое ведерка, поглядывал краем глаза на незнакомца. Несколькими месяцами ранее вновь прибывший в считанные секунды после материализации превратился в берсерка. И умертвил трех граждан Новых Афин, пока его не отправили дальше. С тех пор Боуи всегда заботился, чтобы его нож был под рукой, чуть кто поблизости воскресает.

Между тем, его друг Сократ, неизменно добрый самаритянин, встал на колени близ незнакомца. Маленькое безобразное личико философа озабоченно сморщилось.

— Ты не хочешь чего-нибудь съесть? — прозвучал вопрос грека на эсперанто, лингва франка Реки. — Воскрешение вызывает аппетит. Или так мне говорили.

Новичок, высокий и худощавый, с приятным лицом и синевато-серыми глазами, нетвердо помотал головой.

— Нет, спасибо, — ответил он на том же языке. — Последнее, что я помню — это орава каннибалов, всаживающих в меня ножи. Они хотели, чтобы я остался на обед, лучше не скажешь. — И расхохотался во всю глотку. — В сущности, полагаю, на обед у них был я. И это на какое-то время отбило у меня охоту к еде.

— Каннибалы! — ахнула поблизости какая-то женщина, и ее лицо слегка позеленело. — Но ведь пища с грейлстоунов…

— У каждого свой вкус, — заметил Сократ, пожав плечами. — И одним людям труднее угодить, чем другим.

Открыв свой грааль, философ вытащил бекон, латук и сандвич с помидором. Основательно откусив, он показал свою еду соседу. — Ты твердо отказываешься? Или, возможно, чашечка кофе лучше подошла бы тебе?

— Может быть, через несколько минут, — ответил незнакомец. Его взгляд скользнул по толпе. Наконец, он остановился на Боуи, приметном своей светлой кожей и волнистыми рыжими волосами.

— Кажется, я слышал твое имя, — пробормотал новичок в изумлении.

Боуи нахмурился. Голос звучал по-знакомому.

— Ты не узнаешь меня, Джим?! — вскричал тот, обуреваемый сильными чувствами. — Ах ты старый сукин сын.

Боуи от удивления разинул рот. Все в Мире Реки возрождались в двадцатипятилетием возрасте и полностью безволосыми. Мужчине, голос которого он услышал, было пятьдесят, когда они в последний раз виделись. Он воззрился на вновь прибывшего, пытаясь совместить его облик с тем, который помнил. Глаза новичка, синевато-серые, как и у Джима, «глаза убийцы», как называли их мексиканцы, разрешили его сомнения. Его рот расплылся в бурной улыбке.

— Чтоб мне стать аллигатором с хвостом колечком! — воскликнул он. — Дэви Крокетт!

Они обнялись со слезами на глазах.

— Немало прошло после Аламо, — заметил Боуи.

— Не так уж и много, — хмуро отозвался Крокетт. — Но мы можем поговорить об этом позднее. Как ты?

Прежде чем Боуи успел ответить, Крокетт повернулся к Сократу.

— Пожалуй, я выпью кофе, дружище. И, наверное, откушу разок-другой от этого сандвича. Всякий раз, как встречу старого приятеля, чувствую голод.

— Там, на Земле, — сказал Боуи несколько минут спустя, наблюдая, как его старый друг поглощает все, что ему предлагают великодушные горожане, — все что угодно вызывало у тебя голод. Не могу сказать, что ты сильно изменился.

— Мне доводилось есть куда лучше прежнего со Дня Воскрешения, — промычал Крокетт между двумя откусываниями. — Жизнь чуток легче, когда не нужно охотиться, чтобы хоть чего-то пожрать. — Он обвел рукой всю видимую окрестность. — Кто живет в здешних краях? — спросил он, выделив из толпы нескольких женщин попривлекательней. Они носили полотенца вокруг талии, точно набедренники, а грудь оставляли обнаженной. Крокетт ухмыльнулся. — Как я понял, чужаки. Но не то, чтобы не мне не нравился их стиль одежды.

Боуи закудахтал.

— Для них чужаки как раз мы. Большинство здешнего народа — древние греки, как мой приятель Сократ. Одни из Афин, другие из Спарты. А остальные — отдельные техасцы нашей эпохи, немного французов пятнадцатого века, и еще несколько дюжин из разных периодов и мест. Вот этот, Билл Мейсон — из двадцатого века. Он сказал мне, что мы стали знаменитостями после того, как умерли. Наши имена попали в исторические книжки и во всякое такое.

— Обо мне сочинили песню, — самодовольно сообщил Крокетт. — Я научился кое-каким куплетикам от хорошенькой юной леди чуть ниже по Реке. Хочешь послушать?

И, не дожидаясь ответа, запел. Боуи скорчил рожу. После воскрешения голос Крокетта не стал лучше. Он по-прежнему звучал, точно у страдающей лягушки-быка.

— Хватит, прекрати! — велел он, как только бравый переселенец с Дикого Запада закончил первый куплет. — Пора возвращаться в нашу хижину. Мы живем втроем: я, Сократ и Мейсон. Там полно места. Хочешь поселиться у нас?

— А другие не против? — спросил Крокетт. — Не хочу никому навязываться.

— Со мной все в порядке, — сказал Мейсон, который, проходя мимо, услышал вопрос. Он пожал Крокетту руку. Приземистый и кряжистый парень, он казался карликом рядом с обоими шестифутовыми друзьями с Запада. — Я преподавал историю там, на Земле. Поговорить с кем-то вроде тебя, это все равно, как если бы мечты сбылись.

— У меня также нет возражений, — добавил Сократ. И улыбнулся. Крепко сбитый, с небольшим лицом и круглыми глазами, он отличался гротескным уродством. — Наш дом — твой дом.

— Вы оба очень добры, — сказал Крокетт. Улыбнулся и кивнул привлекательной женщине, прошедшей мимо них. — Нет проблем с женщинами или чего-то такого?

— Я посещал нескольких леди, — сказал Боуи, и его синие глаза заискрились, — но ничего серьезного. Неохота себя связывать. То же самое касается и Билла. А Сократу хватило его прежней женушки.

— Все мужчины должны жениться, — торжественно провозгласил философ. — Если тебе достанется хорошая жена, ты будешь счастлив и удовлетворен. Если достанется дурная, станешь философом. — Безмятежно пожал плечами и улыбнулся. — Я примечательный философ.

Крокетт прыснул.

— Не сомневаюсь. Вашу хибару легко найти?

— Вверх по склону, примерно в сотне ярдов от города, — ответил Боуи. — А что? Куда ты идешь?

— Да тут одна маленькая леди подмигнула мне, пока вы, простаки, зевали, — сказал Крокетт, подбирая грааль и полотенца. — Думаю, я потрачу немного времени, чтобы узнать ее лучше. Вечерком приду.

Затем на миг всякое добродушие испарилось с его физиономии, и голос стал ледяным:

— И тогда мы поговорим об Аламо, Джим. И о нашем приятеле Сант-Аннушке.

2

Пятеро собрались у ревущего костра в ту ночь. Крокетт появился у хижины Боуи на закате, широко улыбаясь, но отказываясь сказать хоть что-нибудь о том, чем занимался весь день.

— Я слишком джентльмен, чтобы распускать язык, — ответил он на всех их вопросы.

Никто не видел смысла в том, чтобы упомянуть, что его избранницей была Клио Афинская, славившаяся в здешней общине своей исключительной любвеобильностью. Он довольно скоро о ней услышит, как в свое время Боуи и Мейсон. И многие другие.

Пятым в их обществе был человек с тихим голосом, который откликался на имя Исаак. Высокий, прекрасно сложенный, с примечательными чертами лица и темно-русыми волосами, и с глазами, столь печальными, каких Боуи ни у кого прежде не видел. Склонный к уединению, этот человек жил сам по себе на краю леса.

И хотя он не страдал приверженностью к жвачке грез, по ночам его преследовали кошмары, которые он отказывался с кем-либо обсуждать. Часто в полуночные часы его крики долетали до города, вызывая у всех, кто их слышал, холодную дрожь. Многие из греков считали, что он проклят богами. Несколько раз в неделю, ближе к ночи, Исаак появлялся у хижины Боуи, чтобы молча посидеть у огня. И, хотя он бегло изъяснялся на латыни, греческом и эсперанто, он редко что-либо говорил, если только к нему непосредственно не обращались; и даже тогда его ответы были коротки и по существу. Сократ полагал, что Исаак голодает по человеческому обществу, но не по ответственности дружбы. Боуи, которому доводилось встречать похожих людей в пограничье, всегда сердечно приветствовал гостя.

— Ты помнишь, как умер? — спросил Крокетт, небрежно пошевеливая в огненных лоскутьях костра бамбуковой палкой. — Не здесь, а в первый раз, на Земле?

Вопрос мог касаться каждого, но он задал его именно Боуи. И техасец ответил ему:

— Я довольно здорово измотался ко времени, когда по мою душу пришли мексиканцы. И пневмония, и сломанные ребра, и все, что хотите, словом, карты были выложены. Не то чтобы это много значило для верховых. У них глаза были налиты кровью, если ты понимаешь, о чем я. — Он сделал паузу, как если бы мысленно перебирал все подробности. — Я сидел, прислонившись к задней стене, когда услышал, как они едут. И решил: это лучше, чем помереть в постели. Когда они в конце концов поперли на меня, я одарил одного свинцом в грудь, а другому ножом вспорол кишки. Тут меня подвели ноги, и я рухнул на пол. Наверное, прямо тогда я и умер. Потому что следующее, что я помню — это как пробудился на травке у Реки, как и все прочие, четыре года назад.

— Они выволокли твое тело во двор и подбрасывали, ловя на штыки, — сказал Крокетт. И, содрогнувшись, уставился в жаркий огонь. — Солдаты отменно тебя мертвого изуродовали. И то же самое сделали с несколькими другими. Отвратительное было зрелище. Я видел все от начала до конца.

— Видел? — в изумлении переспросил Боуи. — Значит, ты уцелел, когда мексы взяли форт?

— Угу. Я и трое других сразу сдались, чуть увидели, что дело безнадежно. Нам показалось, что это самое лучшее.

— Но во всех книгах по истории говорится, что ты погиб в Аламо, — вставил Билл Мейсон.

— Лишнее доказательство, что не следует верить всему, что читаешь, — сказал Крокетт со слабой улыбкой. Затем лицо его стало хмурым. — Практическое значение имеет, что я там и умер. Санта-Анна не был в тот день в настроении миловать. Его парни довольно быстро нас прикончили.

— Что? — воскликнул Билл. — Как?

— Прежде чем они атаковали, генерал велел своим солдатам: «Пленных не брать». И он не шутил. Так что, когда нас привели, Санта-Анна на нас даже не взглянул. А просто повторил приказ. И его чертовы кавалеристы прямо на месте закололи нас штыками. Испуская последний вздох, я поклялся, что посчитаюсь с этим черствым ублюдком. И с самого дня Воскрешения ищу его повсюду.

— Что ты намерен делать, если найдешь его? — спросил Мейсон. — Это местечко устроено так, что вырывает жало у мщения. Убьешь кого-то, а он возрождается где-нибудь подальше. Руку отрежешь — отрастет.

— У меня по этому поводу есть кое-какие мыслишки, — заметил Крокетт, и его зубы недобро сверкнули. — Самое трудное — это разнюхать, где наш Генерал. У этой Реки народу, как собак нерезаных.

— Все человечество с начала и до двухтысячного года, — сказал Билл Мейсон. — По крайней мере, так уверяют некоторые. Тридцать или сорок биллионов, чуть больше или чуть меньше.

— Слишком большие числа, чтобы я с ними совладал, — вздохнул Крокетт. — И все-таки я терпелив. Даже если поиски займут тысячу лет, я его найду. Заметано.

— А что суетиться-то? — спросил Боуи не без горечи. — Билл прав. Месть ничего больше не значит. Не стоит хлопот.

Крокетт глубоко вздохнул и покачал головой.

— Это непохоже на Джима Боуи, которого я знал. Люди болтали, что он то ли шестерых, то ли семерых убил на дуэли в Луизиане, прежде чем податься на Запад. Кое-кто верил в то, что можно восстановить справедливость и заставить виновных платить за их делишки. И его не заботило, куда они подались, на небеса или в пекло. И не много ли с этим хлопот.

Боуи пожал плечами.

— Теперь у нас другая жизнь. Никакого обрыва впереди. Там, на Земле, в первый раз, жизнь что-то значила, поскольку мы знали, что где-то притаилась смерть. И это не давало раскиснуть, если ты понимаешь, куда я клоню. Я не жалуюсь, но это, конечно, не то, чего я ожидал от великого Потом. Чертовски унылое местечко.

— Что-нибудь неладно с этим миром? — неожиданно спросил Сократ. — Или, возможно, с нами самими?

— А? — Боуи хмуро покосился на него. — Это ты на что намекаешь?

— Ты — человек, который побуждает события свершаться? — отозвался философ, — или тот, кто согласен просто ждать и позволять событиям и обстоятельствам вертеть собой?

Боуи заколебался, обдумывая ответ.

— Я всегда считал себя хозяином своей судьбы, — наконец изрек он. — Никто и никогда не говорил Джиму Боуи, что он может делать, а чего нет.

— И все-таки ты испытываешь уныние в этом мире безграничных возможностей, — сказал Сократ с явным призвуком сарказма в голосе. — Это довольно странно.

— Безграничных возможностей? — переспросил Исаак, совершенно неожиданно для них всех. Впервые, насколько они помнили, этот загадочный человек заговорил не для того, чтобы ответить на обращенный к нему вопрос. — Я не понимаю!

— По какой причине все человечество возрождено у этой великой Реки? — спросил Сократ с горящими от возбуждения глазами. — Чтобы двигаться к совершенству, как нам говорят последователи Церкви Второй Попытки? Благородная цель, но, как я подозреваю, недоступная большинству из нас. Или мы здесь для того, чтобы закончить то, что оставили незавершенным, когда умерли. Разве может любой из нас сказать, что, когда он ушел, все его мечты сбылись, цели были достигнуты, побуждения удовлетворены? У кого из нас не осталось какого-нибудь недоделанного дела? Возможно, странствие с целью отомстить не самое благородное из предприятий, но оно дает какую-то цель жизни нашему другу Крокетту.

— Carpe diem, — сказал Билл Мейсон. — Пользуйся сегодняшним днем.

— Вот именно, — произнес Сократ. — Великолепная мысль. Мы должны быть верны нашей собственной природе. Самый прямой путь к достойной жизни — это быть в действительности тем, чем мы кажемся.

— Я тоже так думаю, — отозвался Крокетт. — Ну что, Джим. Ты можешь сидеть тут, наращивая жир, а можешь помочь мне найти Санта-Аннушку и преподнести ему то, чего он заслуживает.

С мгновение Боуи не шевелился, переваривая слова Сократа. Греческий философ обладал поистине сверхъестественным умением натыкаться на истину несколькими простыми вопросами. В течение месяцев Боуи изводило беспокойство. Жизнь в Новых Афинах не бросала никакого вызова этому человеку с переднего края. Появление Крокетта лишь яснее обозначило пустоту его существования здесь. Поиски Санта Анны ничего для него не значили. Его прошлое умерло в Аламо. Он избавился от старых обид и былой ненависти. И все же, задумавшись, он внезапно осознал, что и так, и эдак хочет куда-то податься. В мгновенном озарении ему открылось, что повод для выхода в путь ничего не значит. Важно было само странствие, а не его конечная цель.

Смысл жизни в том, чтобы жить, а не в том, чем она кончится. Возможно, как раз поэтому все человечество и оказалось возрождено на берегах, казалось, бесконечной Реки.

— Что же, — сказал он, и на его губах медленно появилась улыбка. — Полагаю, мне отнюдь не вредно сменить обстановку.

С восторженным воплем Крокетт схватил Боуи за плечи.

— Вот это другое дело! Мы двое снова вместе, ищем неприятностей!

— Эй, — окликнул их Билл Мейсон. — Не забудьте и меня. Я не искатель приключений, но есть на Реке несколько человечков, которых я не прочь повидать. Джек Руби и Ли Харви Освальд для начала.

— Почему бы нет, — одобрил его решение Крокетт. — Нет причин, по которым мы бы не могли высматривать и этих ребяток. Кто бы они ни были, ко всем чертям.

— Я бы тоже не против присоединиться к вашей экспедиции, — неожиданно проговорил Исаак. Впервые, с тех пор, как Боуи с ним познакомился, в измученных глазах этого человека блеснула надежда. — Мои страшные сны сводят меня с ума. Только один человек может меня от них избавить. И он тоже должен жить где-нибудь на Реке.

Боуи взглянул на Сократа.

— А как насчет тебя, мой друг? Хочешь отправиться с нами? Или тебе достаточно хорошо и здесь?

— Когда я дожил до старости, — ответил философ не без едкого сарказма, — добрые граждане Афин проголосовали за то, чтобы предать меня смерти, поскольку я развращал молодежь этого города. Слишком многие из людей воскресли в здешней общине. Недавно они опять начали ворчать по поводу моих бесконечных вопросов. Они думают, что я насмехаюсь над богами. К несчастью, они правы. Одной чаши с цикутой достаточно. Лучше мне пуститься в дорогу с вами, чем ждать второго смертного приговора. А если я умру, пусть это случится из-за моей глупости, а не из-за чужой. Кроме того, — добавил он, — я спрашивал многих и многих: «Что есть справедливость?» И за все мои годы еще не получил удовлетворительного ответа. Возможно, где-нибудь на Реке существует ответ на мой вопрос.

— Решено, — подытожил Крокетт. — Завтра стоим каноэ — и в дорогу!

— Подожди минутку, — сказал Боуи, поднятием руки призывая к молчанию. — Я согласился помочь тебе найти генерала, но я не замышляю совершать самоубийство. Сколько раз ты уже умирал, ведя поиски в одиночку?

— Семь, — ответил Крокетт. — Или, может быть, восемь. Я уже и счет потерял.

— Так я и прикидывал, — сказал Боуи, что-то поспешно обдумывая. Крокетт не сильно изменился с тех дней в пограничье. Великолепные замыслы, но мало терпения для отработки деталей. — Единственный способ чего-то достичь — это остаться живыми. Возможно, смерть здесь и не навсегда, но она рассеет нашу компанию на все четыре ветра. Так что надо разрабатывать планы. Большие планы. Плавание в каноэ — это не то. Нам понадобится судно. И хорошее. Плюс команда, чтобы ею править.

— Судно? — удивился Крокетт. — И команда? Зачем?

— Я кое-чему научился от кое-каких чудиков, переместившихся сюда за последние несколько лет. Не все обитатели берега Реки так дружелюбны, как граждане Новых Афин. Взять, к примеру, твоих дружков-каннибалов. У нас впятером не такой уж большой шанс продержаться. Но будь нас побольше — дело другое. Вот почему важна команда.

— Спартанцы, — внезапно и пылко вмешался Билл Мейсон. — с тех самых пор, как они разгромили тех налетчиков-викингов в прошлом году, они ищут себе применения.

— Ты угадал мою мысль, — обрадовался Боуи. — Я видел их в действии. Закаленные дисциплинированные бойцы, которые знают, как драться вместе. Как раз то, что нам нужно.

— И жаждут приключений, — подхватил Сократ. — Позвольте мне завтра переговорить с Лисандром Спартанским. Он был у них флотоводцем и знает их лучших моряков. Хотя, подозреваю, что невыносимая скука и его побудит присоединиться к нам.

— А как насчет корабля? — спросил Крокетт. — Или все это еще тоже надо обдумать?

— Может быть, — улыбаясь, произнес Боуи. — Вполне возможно.

3

На следующее утро Боуи, Крокетт и Мейсон прошли милю вниз по Реке до следующего грейлстоуна.

— Здесь живет Торберг Скафхогг, — сказал Боуи, когда они шагали по прибрежному песку. — Иногда мы встречаемся, чтобы немного выпить.

Увидев неодобрение во взгляде Крокетта, Боуи протестующе поднял руки.

— Знаю, о чем ты думаешь. Ничего подобного. Больше никаких пьяных кутежей. Я получил хороший урок в Аламо. Чуть все ребра себе не переломал тогда, свалившись с укреплений. И принес куда больше ущерба себе, чем мексиканцам. — Лицо Боуи стало торжественным. — Помимо прочего, в те дни меня не больно-то заботило, жив я или мертв. Особенно после того, как холера унесла мою жену и нашу малышку. Выпивка помогала мне забыться. Все переменилось после воскрешения. Жизнь кажется совсем другой, когда знаешь, что Мария жива где-то у Реки. Я исправился. — Техасец улыбнулся. — Может, мне бы следовало подумать о вступлении в Церковь Второй Попытки.

— Угу, — сказал Крокетт, выгнув брови. — Что ты думаешь об этих их проповедниках? Много ли толку в их теории, что мы воссозданы вновь, дабы могли всем скопом стремиться к святости? — Дэйви рассмеялся. — Не могу вообразить старого Энди Джексона, этого воплощенного дьявола, с ореолом.

— То, что нам в жизни дана вторая попытка, поражает меня, как прекрасная идея, — заметил Боуи. — Не говоря уже о третьей, четвертой и не знаю, которой еще. Но люди — это люди. И неважно, сколько раз кто возрождается, изменяются-то они не сильно. По крайней мере, так я понимаю.

— А что это за Торберг, о котором ты упомянул? — спросил Крокетт, меняя тему. — И зачем он нам?

— Около двенадцати месяцев назад, — ответил Билл Мейсон, — флот из шести кораблей викингов явился сюда, идя вниз по Реке. Предводителем у них был Олаф Трюггвасон, норвежский король десятого века, и они искали, где бы им обосноваться. Им удалось покорить две другие долины, и они рассчитывали, что с нами будет не больше хлопот. Никто из них не подумал о спартанцах.

— Там было что-то около тысячи норвежцев, охочих до грабежа, на этих корабликах, — подхватил Боуи, продолжая рассказ. — Они никогда прежде не встречали организованного сопротивления. И вот устремились на берег, полагая, что одолеют нас одним махом. Три тысячи греков, закаленные в боях ветераны из лет, полных межгородских войн, встретили их у самой воды. Песок покраснел от крови.

— Викинги бились отважно, — опять заговорил Мейсон, — но — никакой сплоченности. Каждый дрался сам по себе. Спартанцы, которых с детства приучили действовать отрядами, сражались дружно и слаженно. В одиночку мало кто из них мог бы тягаться с такими противниками. Но сообща они их одолели. Ко времени, когда пал король Олаф, большинство его сподвижников тоже погибло. Немногие оставшиеся, большей частью ремесленники и мастеровые, которые поддерживали их корабли в хорошем состоянии, сдались. Лисандр Спартанский предложил им выбор. Присоединиться к нашей общине, чтобы делиться своими знаниями и умениями или погибнуть от меча. В мире, где смерть ничего не значит, милосердия больше не существует. Норвежцы все до одного выбрали жизнь. Торберг Скафхогг — один из них.

— А их суда? — спросил Крокетт.

— Сгорели в ходе боя, — ответил Мейсон. — К счастью, нам удалось собрать большинство клепок и болтов.

В Мире Реки, где почти не водилось полезных ископаемых, железо ценилось дороже золота. Без него не может существовать современная технология. Поэтому велись войны за металл.

— Где они нашли руду? — поразился Крокетт. — Здесь невозможно копать. Трава чертовски крепкая.

— Знаешь об этих зажигалках, который иногда появляются в Граалях? Ходят слухи, что один американец по фамилии Эдисон экспериментировал с ними и так и эдак, чтобы раскрыть их тайну. Парочку раз его укокошило, но он не отступался. И так и не установил, как они действуют. Но то, что он узнал, не менее важно. Эдисон открыл, что если поместить до конца использованную зажигалку в грааль, большая часть оболочки испаряется, и остается немного железа и меди. Не ахти сколько, но, учитывая, что каждый в долине получает в самом начале одну зажигалку, и обычно дожидается новой, примерно раз в шесть месяцев, за несколько лет можно накопить немало ценного сырья. Викинги использовали этот металл, чтобы изготовить болты и клепки, а также несколько секир. Топорики достались лишь бойцам и кое-кому из корабельных мастеров. Скафхогг, их самый прославленный ремесленник, получил один. И по-прежнему им пользуется. Норвежцы не признают пил и предпочитают рубить дерево топорами. Погоди, скоро увидишь, как пользуется своим Торберг. Он в этом сущий гений.

— И это не единственный его талант, — сказал Боуи. И вытащил длинный нож из ножен драконовой кожи. Клинок из закаленной стали полыхнул на утреннем солнышке. — Он изготовил его для меня по моему рисунку, — продолжал Боуи. — Точно так же, как Рэзин создал оригинал. Не очень хорошо сбалансирован, но уж всяко лучше, чем меч из панциря роговой рыбы. Единственный нож Боуи на всей Реке, как я подозреваю.

— Однако, — заметил Крокетт. — Как ты думаешь, а не мог бы этот Торберг сработать для меня винтовку?

— Вероятно, — ответил Боуи. — Некоторое время назад мы даже состряпали немного пороху для взрывчатки. Но чем ты станешь ее заряжать? Деревянными пулями?

— У, черт! — рявкнул Крокетт. — Не подобает мужчине разгуливать без ружья. Мне не хватает моей Бетси.

— А вон и Скафхогг, — прервал их Мэзон, указывая на человека в отдалении. — Такое прозвище дал ему король Олаф в десятом веке, — добавил он чуть погодя. — Оно означает «Меткий удар» и намекает на его кораблестроительное искусство.

В сотне футов от них у длинного деревянного верстака стоял коренастый и массивный человек, поглощенный обработкой деревянной доски сверкающим стальным топором. Могучие мускулы колыхались на его руках и плечах при каждом движении. Длинная светлая коса металась вправо-влево по спине.

— Эй, Торберг! — крикнул Боуи, когда они подошли поближе.

Норвежец прервал работу и поднял глаза. Суровые и резкие черты лица смягчились, когда он узнал техасца.

— Эй, Боуи, — откликнулся он. — Добро пожаловать и тебе, и твоим друзьям.

Последующие десять минут они потратили на откровенно пустую болтовню. Торберг говорил на эсперанто с изрядным акцентом, и частенько трудно было разобрать, что он сказал. Однако этот славный мастер обладал проницательным и живым умом. Он выразил удовольствие по поводу знакомства с Крокетом, и даже согласился выслушать куплетик из песни о метком стрелке.

Исполнение его вызвало у Боуи жуткие страдания. Он совершенно некстати задумался, а показало ли хоть раз это дивное изобретение, называемое телевидением, представление о его жизни. Он мысленно пообещал себе, что задаст этот вопрос Биллу Мейсону как-нибудь наедине.

Серенада закончилась, и Торберг показал им свою последнюю затею: мощное дубовое кресло, которое он сооружал для одного из новоафинян. Разговаривая, он ударял топором по будущей спинке, обтесывая ее с точностью отличного хирурга.

— И что привело вас в мой скромный дом? — спросил он смахивая крохотную щепку с волос. — Думаю, не просто желание показать Крокетту мои изделия?

— Нам нужно построить лодку, — сказал Боуи, не видя причин для околичностей. — Боевой корабль, вроде тех, какие ты тесал для короля Олафа и его людей. Мы замышляем путешествие вниз по реке.

Норвежец не казался сколько-нибудь удивленным.

— Следуйте за мной, — велел он. И, повернувшись, двинулся прочь от Реке в сторону леса. Он явно прекрасно знал, куда направляется. После пяти минут скорой ходьбы он казались у основания могучего дуба, вздымавшегося вверх на добрую сотню футов.

— Вот и киль для вашего корабля, — с гордостью провозгласил он. — Я знал со дня нашей встречи, что когда-нибудь вы обратитесь ко мне с такой просьбой. Это было у вас в глазах. Раньше или позже все настоящие мужчины бросают вызов великой Реке.

— Потрясающее дерево, — присвистнул Дейви Крокетт.

— Ну и длиннющий выйдет кораблище.

— На Земле для короля Олафа я построил один вдвое длиннее, — заметил Торберг. — Великий драккар, который он называл «Длинный змей».

Викинг обвел рукой окружавший их лес.

— Боги давно предчувствовали ваши замыслы. Они позаботились о том, чтобы здесь выросло много прекрасных дубов на доски и шпангоуты для нашего судна.

Боуи кивнул. Не то, чтобы он веровал в скандинавских богов, но он находил весьма необычным, что как бамбук, так и дуб, настолько великолепно растут в здешних долинах. Как будто невидимые хозяева этого мира бросали вызов людям: стройте корабли и обследуйте Реку. Техасец задался вопросом, а узнает ли он когда-нибудь правду. И хочет ли по-настоящему узнать.

— Чего ты потребуешь взамен? — спросил он у Торберга, прекратив отвлеченные рассуждения. Не стоит увлекаться вопросами, на которые нет ответов.

— Плыть с вами, — немедля заявил Торберг, никого из них не удивив. — Вам нужен кормчий, чтобы править вашим кораблем. Я вам подойду. В конце концов, — добавил он, — ни у кого из вас нет опыта в управлении боевым кораблем на этой Реке. А я уже водил такое судно, направляя весь флот короля Олафа.

— Мы тебя берем, — сказал Боуи со смехом. — Сколько времени уйдет на постройку подобного чуда?

— С помощью других кораблестроителей, — после короткой паузы произнес Торберг, — три месяца. Добавь еще две недели, чтобы обучить команду. Чуть больше, чем через сотню дней, мы сможем отчалить.

Боуи обернулся к Крокетту.

— Твое мщение подождет сто с небольшим дней?

— Ты, зараза, — отпарировал его друг. — Я не против поторчать здесь немного, коли знаю, что буду вознагражден.

— Решено, — объявил Боуи. — Торберг, собери своих друзей и приступайте к работе. Если понадобится любая помощь, дайте мне знать. А мы тем временем завербуем добровольцев и соберем припасы.

Бурное ликование всколыхнулось в техасце и наполнило его, вырываясь наружу. Впервые с самого Дня Воскрешения он почувствовал себя по настоящему живым. Как хорошо снова служить делу. Любому делу.

— Ты уже выбрал название для корабля? — ухмыляясь, спросил Крокетт.

— Думаю, что да, — ответил Боуи. — Если только джентльмены не возражают, я назову его «Незаконченное дело». Потому что в этом причина всей затеи. В незаконченном деле.

4

Ровно сто десять дней спустя они отплыли. Помимо Боуи и его друзей, команда состояла из шестидесяти греческих моряков, возглавляемых Лисандром Спартанским. Большинство их служило под его началом на Земле и получило основательную закалку в ходе долгой войны между Спартой и Афинами.

Была достигнута общая договоренность, что Боуи станет предводителем экспедиции. Истинный человек из народа, техасец был одним из немногих новоафинян, который не имел врагов. Он, в свою очередь, назначил Лисандра своим старшим помощником.

Греческий воитель был опытным полководцем и умелым мореплавателем, жаждавшим действия и приключений. Он прожил шестьдесят лет и воскрес двадцатипятилетним, и его радужные ожидания занятно контрастировали с невеселыми воззрениями Сократа на человеческую природу. Эти двое частенько заводили долгие и жаркие споры, в которых демократизм Афин сталкивался со спартанским милитаризмом.

Корабль Торберга оказался истинным чудом викингского кораблестроения. Сотня футов в длину и двадцать в ширину по бимсу, с отверстиями для двадцати пяти весел по каждому борту. Единственную мачту подпирали два тяжелых дубовых блока — пяртнерсы. При попутном ветре с поднятым парусом этот скорый и поворотливый корабль делал десять узлов в час.

Как и все подобны ему суда, он строился снаружи внутрь. Т-образный киль, вырубленный из гигантского дуба, который Торберг показывал Боуи, прогибался в середине, так что во время сражения корабль мог вращаться волчком. К нему была присоединена тонкая обшивка из дубовых досок, каждую из которых вырубили из отдельного дерева, от коры и до сердцевины. К форштевню и ахтерштевню, они же — носовой и кормовой стояки — доски были прикреплены круглошляпочными гвоздями и болтами, и затем соединены друг другом внакрой переплетенными и просмоленными побегами железного дерева. Корпус получился невероятно легким, но весьма водоустойчивым, как бы его ни испытывала стихия. Весило судно менее тридцати тонн с полной нагрузкой — командой и всеми припасами, и осадка его составляла менее трех футов. Боуи и его друзьям казалось, что корабль почти что летит над Рекой. Торберг позаботился даже о деревянных катках, которые они уложили в глубине трюма, и на которые можно было поставить корабль, чтобы вытащить на берег, если понадобится.

У кормы находился руль, примерно, в десять футов длиной, вырезанный из цельного куска дуба. На полуюте стояла модная баллиста. Мачта поднималась всего на тридцать футов, но парус, сшитый из перепонок рыбы-Дракона, простирался на сорок футов в ширину…

Спартанцы легко приноровились к новому кораблю. Это судно с единственным парусом и огромными веслами не столь уж отличалось от чуть более сложных трирем, на которых они хаживали в былые дни, сражаясь за Спарту. После нескольких испытательных пробегов с новой командой, Торберг объявил, что она достойна его детища. И вот сто девять дней спустя после начала работ, кораблестроитель-викинг сообщил Боуи, что все готово.

Техасец, жаждавший как можно скорее тронуться с места, тут же приказал грузить на борт припасы. Он никогда не видел смысла в долгих прощаниях и решил отчалить на следующее утро.

Все население Новых Афин высыпало их провожать. Лица в толпе отражали смешение чувств, изменявшихся от гнева до радости, от зависти до презрения. Но Боуи не обращал на них внимания. Он никогда не отличался терпением и был счастлив, что отплывает.

Наконец, последние из припасов были погружены, гребцы сели на весла, Торберг встал к рулю. Осталось только сняться с якоря и поднять парус. Боуи воздел руку в прощальном жесте.

— Речь! — крикнул голос с берега. — Речь! Речь! — эхом отозвалось множество других.

Захваченный врасплох, Боуи молчал, не зная что сказать. Сократ, стоявший рядом с ним на полуюте, не страдал излишней скромностью. Он немедленно шагнул вперед.

— Мои друзья и добрые соотечественники, — зазвенел его голос, побуждая замолчать всех, кто галдел в толпе. — Сегодня отважнейшие сыны Новых Афин отплывают в великое странствие. Мы отправляемся на поиски богов, этих чудесных существ, которые, как многие из вас нелепо настаивают, воскресили нас на берегах этой могучей Реки. Что до меня, то я не могу себе представить, как мы найдем их, ибо всем вам хорошо известно, что я сомневаюсь в их существовании.

Большинство в толпе вежливо кивало, ничуть не прислушиваясь к тому, что говорил философ. Некоторые даже зааплодировали. Однако, Боуи заметил немало несчастливых лиц.

— Готовься трогать — пробормотал он Торбергу, когда послышались первые возгласы неодобрения.

— Однажды в прошлом я стоял перед таким благородным собранием, — продолжал Сократ. — В тот примечательный день вы любезно приговорили меня к смерти за развращение молодежи Афин.

Недовольные возгласы стали громче, но философ словно не замечал их.

— Как образцовый гражданин, я повиновался вашей воле. Впрочем, в сердце своем я знал, что если бы цикуту дали всем в Афинах, кто был виновен в подобном преступлении, город опустел бы.

Теперь толпа выглядела жутко. Граждане единым потоком хлынули вперед, готовые вытащить корабль На берег и разорвать Сократа в клочья. Всякая дрянь, которую швыряли рассерженные афиняне, полетела в корабль.

— Поднять якорь, — поспешно приказал Боуи, в то время как камень просвистел мимо его головы. — Быстрее!

Корабль устремился прочь от брега, точно сорвавшаяся с тетивы стрела. Через несколько секунд он был на середине Реки.

— Если я повстречаюсь с богами, — прокричал Сократ, насмехаясь над толпой на берегу, — я непременно предупрежу их о том, как вы учтивы.

— Мило и дипломатично, — сказал Боуи с тяжелым вздохом, когда берега Новых Афин скользнули за пределы видимости. — Отныне прошу тебя об одной любезности. Произноси любую речь сперва передо мной.

— Я не мог покинуть их, не сказав им нескольких мудрых слов, — ответил Сократ, судя по голосу, ничуть не сокрушенный. — По меньшей мере, они на долгие годы запомнят наше отбытие.

— Можешь повторить все еще раз, старая жаба, — провозгласил Дейви Крокетт, присоединяясь к ним. Во время речи он стоял на носу. Как-то во хмелю во время дружеского спора с месяц назад, Сократ обмолвился о своем земном прозвище. С тех самых пор Крокетт постоянно им пользовался.

— Это напоминает мне о временах, когда добрые люди из Тенесси проголосовали за мою отставку, — продолжал Дейви. — В своей прощальной речи я пожелал неблагодарному сброду провалиться в преисподнюю. А затем собрал друзей понадежнее, и мы махнули в Техас.

— Еще один дипломат, — улыбаясь, заметил Боуи. — Неудивительно, что тебя столько раз убивали со Дня Воскрешения. Говорить правду — не лучший способ найти много друзей.

— Я бы поспорил с этим, — сказал Крокетт. — Но такова одна из радостей жизни на Реке. Можешь быть честным, насколько тебе угодно, и не беспокоиться о последствиях. — Он сделал на миг паузу, затем продолжал. — Хотя есть резон в том, чтобы чаще просыпаться голым и безволосым нежели этого не делать. И, возможно, умеренность все-таки лучше.

— Держись середины, — добавил Сократ.

— Аминь, — подхватил Боуи, а затем сосредоточил внимание на Реке. Так началось великой плавание.

5

Первые несколько недель пронеслись стремительно. Они неплохо проводили время, останавливаясь каждый день в нескольких деревнях. На этом отрезке Реки преобладали цивилизации Бронзового Века, и путники встречали теплый прием у многочисленных китайских поселенцев, обитателей здешних берегов.

Всякий раз, когда представлялась возможность, Боуи и его люди пользовались расположенными среди лесов грейлстоунами. Это снижало их зависимость от дорожных припасов и создавало поводы для встреч и знакомств с местными жителями. Ради безопасности они спали на борту в палатках из кожи Рыбы-Дракона. Сократ всякий раз, когда мог, околачивался на берегу, ведя философские споры с любым желающим. А в них редко оказывался недостаток. Обычно вокруг него собиралась толпа. Одним из главных человеческих проявлений повсюду на Реке казалась готовность обсуждать, в чем смысл жизни, а также все «что», «как» и «почему», связанные с Великим Воскрешением. И Сократ всегда спрашивал: «Что есть справедливость?» И нигде не услышал ответа, который бы его удовлетворил.

Дэйви Крокетт прочесывал каждый новый городишко, высматривая своего давнего недуга Санта-Анну. Исаак сопровождал Крокетта, и его печальные глаза разыскивали в толпах встречных человека, опознать которого мог только он. Ни один из двоих не добился успеха.

Боуи установил одно твердое правило: никаких попутчиков без веских причин. Он знал, что в любом случае на корабль быстро набьются гулящие девицы и прочая шушера. Техасец ясно дал всем понять, что не возражает против любых забав, но им место на берегу, а не на корабле. И любой, кого это правило тяготит, волен уйти. Все остались.

Спартанцам же строгие порядки на борту и вовсе пришлись по душе. Воспитанные в коммунистическом государстве, которое превыше всего ставило долг, они гордились своей суровостью духа, равно как и физической выносливостью. Лисандр не упускал случая напоминать своим людям об их наследии.

— Не забывайте, — повторял он всякий раз, когда кто-то сетовал на скудость питания или на разразившийся ночью ливень, — что мы не сброд, мы — спартанцы.

Боуи, всегда, когда это получалось, беседовал с местными старейшинами о том, что лежит впереди. Довольно часто главы общин знали о том, что творится в пяти-десяти ближайших деревнях. До сих пор их плавание протекало безмятежно, но Боуи знал, что рано или поздно беда нагрянет незванной-непрошенной. И хотел заблаговременно подготовиться к встрече с ней.

К сожалению, не все знали, что таится за поворотом. На двадцатый день плавания они покинули гостеприимную китайскую деревню без малейшего понятия о том, чего вправе ожидать за ближайшей речной излучиной. Жители деревни, довольные своей судьбой, никогда не пытались исследовать местность за естественными границами своих владений. Другие экспедиции, которые прошли через их долину из поселений выше по Реке, не возвращались из низовий. Боуи обеспокоено следил, как сужаются огромные каменные стены по мере их приближения к концу занятой китайцами области. Торберг, отдававший себе отчет в неопределенности их положения, держал корабль на середине Реки. Он надеялся, что это даст им несколько дополнительных мгновений для подготовки к отражению угрозы с любого из берегов. Скандинав не убирал рук с руля. Чем уже становилась Река, тем быстрее бежало течение. Даже не используя ни весла ни парус, они теперь развили скорость больше пятнадцати узлов.

— Будьте начеку, — предупреждал Лисандр своих парней, расхаживая взад-вперед по кораблю. — Помните. Мы спартанцы.

Они мчались к следующей долине, и белоголовые волны высоко подбрасывали их темный корабль.

— Следи за стремнинами, — промолвил Торберг, борясь с неподатливым рулем. — Завидите камни — кричите.

Горы теснились у воды с обеих сторон. Скалы вздымались, казалось, на множество тысяч футов над головой. Солнечный свет проникал сюда лишь через узкую щель, и вокруг царили переменчивые сумерки.

Долина оказалась чем-то чуть большим, нежели узкий плах с неизменными грейлстоунами на расстоянии мили один от другого. И — никаких признаков людей или человеческого жилья.

— Пусто, — провозгласил Боуи; по его спине катились мелкие капли пота. «Незаконченное дело» порхало по волнам, направляясь к следующему горному ущелью.

— Никого, — подхватил Крокетт. — Но что впереди?

И это они узнали мене, чем через час. Хотя мощные потоки и сильные волны били по их кораблю, он способен был бы вынести и суровые морские шторма. Они провели его через узкую теснину в конце необитаемой долины, где лишь свет пролился на них — и более ничего примечательного — и вдруг оказались в огромном безмятежном озере, миль эдак в десять диной и в четыре шириной.

— Навались, — немедленно приказал Лисандр. Его спартанцы, всегда бдительные и внимательные, тут же заработали веслами.

— Здесь совсем слабое течение, — сказал Торберг, ослабляя хватку. — Худшее позади.

— Может да, а может нет, — откликнулся Билл Мейсон, не сводя взгляда с ближайшего брега. Мощный деревянный палисад бежал по большей части пляжа, начисто отрезая его от воды. Стены обходил дозором облаченные в кожу воины, вооруженные копьями и мечами. Дозорные молча следили за кораблем, не совершая ни единого движения. Откуда-то из-за укреплений протрубил рог. В сотне футов ниже по Реке отозвался второй. А затем — третий, еще дальше.

— Это предупреждают о нас, — сказал Боуи. — Лисандр, побыстрее.

— Я полез в воронье гнездо, заявил Крокетт и, подтягиваясь на руках, принялся карабкаться по невысокой мачте к обзорной площадке наверху. У него было самое острое на борту зрение.

— По ту сторону озера — тоже стена, — доложил он несколько секунд спустя. — И построена она точно так же, как эта. По всему видать, на обоих берегах заправляют те же люди.

Фарватер отклонился вправо на полмили вперед.

— Держимся середины, — сказал Боуи Торбергу. Между тем над пляжем разнеслось эхо множества рогов.

— Прямо по курсу — корабли, — крикнул Дейви. — Да примерно такого же размера, как и наш. Быстро идут от берега.

— Выглядят мирно? — спросил Боуи, уже зная, каков ответ.

— Не похоже. На них полно вооруженных людей. Прямо тьма. И целые оравы народу подбадривают их с берега. Похоже, они знают, что делают. Мы не первые, кого сюда занесло, Джим.

— Пираты, — брезгливо поморщился Боуи.

— Или хуже, — предположил Сократ, натягивая панцирь и шлем из драконьей кожи. Он несколько раз рубанул воздух роговым мечом, приноравливаясь к весу клинка. — Они могут быть граалепоработителями.

Боуи выругался. Рожденный на Юге США в конце восемнадцатого столетия, он считал рабство вполне приемлемым, когда дело касалось других. Столкнувшись с такой же перспективой для себя, он закипел от гнева.

— Заряжай баллисту, — проревел он. — Готовь гранаты. Если эти ублюдки хотят драться, мы научим их кое-чему по военной части!

— Спартанцы, готовьтесь к бою, — распорядился Лисандр, облачаясь в броню и обнажая меч. Половина гребцов оставила весла и стала надевать доспехи, в то время как остальные гребли в прежнем ритме. Как только первая половина снарядилась для боя, она села на весла, а вторая стала готовиться. Все в целом заняло лишь несколько минут, и при этом скорость корабля сколько-нибудь заметно не снизилась.

«Незаконченное дело» обогнуло излучину Реки, и грянула война. Огромные камни, швыряемые с берега катапультами, шлепались в воду поблизости. Над головой свистели громадные стрелы. Два неприятельских судна, движимые тройными командами гребцов, стали приближаться с обеих сторон. По берегам тысячи глоток вопили в возбуждении.

— Римские триеры, — произнес Исаак, и гнев окутал облаком его обычно унылые черты. Облаченные в кожу Рыбы-Дракона и вооруженный двумя короткими мечами, он больше не выглядел кротким тихоней. — Их корабли заметно тяжелее нашего. И легионеры не моряки. Если мы сможем оторваться, они нас не настигнут. Однако остерегайтесь, — мрачно продолжал он, — если они подберутся достаточно близко, чтобы пойти на абордаж. На суше или на воде римляне бьются, точно загнанные в угол тигры.

— Можно подумать, ты ими восхищаешься, — заметил Боуи, не отрывая взгляда от приближающихся боевых судов.

— Я большую часть жизни провел в легионах, — ответил Исаак, и в его голосе зазвенела гордость. — Но затем, однажды я понял, что путь мой ошибочен.

И отвернулся, прежде чем Боуи успел задать ему новый вопрос. И тут же настала пора действовать.

— Сдавайтесь! — проревел командир одной из трирем, бывшей теперь менее чем в ста ярдах. — Сдавайтесь, и останетесь целы.

— Черта с два, — фыркнул Боуи. Он взглянул на Билла Мейсона, ожидавшего приказов у баллисты. Учитель истории, ко всеобщему удивлению, великолепно стрелял из огромного арбалета, Он утверждал, что обязан своим искусством таинственной организации, которую называл СКА. Боуи предположил, что эта группа — нечто вроде ТВ, МАМ и ИРС, о которых часто упоминал мимоходом этот не всегда понятный человек из будущего.

— Готов, Билл? — спросил он, и на него снизошло невероятное спокойствие. Боуи узнал это чувство. То самое ледяное безумие, которое овладевало им когда-то на Земле во время многочисленных дуэлей. Рэзин, его братец, называл это боевой яростью.

— Давай-ка пропалим этих засранцев прямо на воду. Огонь!

Мейсон выстрелил. Грозная арбалетная стрела, взвизгнув, пронеслась на водой к ближайшему судну. Историк дополнил ее несколькими уникальными усовершенствованиями. Пустоты внутри вызывали визг в полете, а смесь жира, мульчи и пороху воспламеняла снаряд в считанные миги. Мейсон называл свои снаряды «Коктейлями Молотова» и обещал, что результат будет смертоносным.

Первый выстрел оказался мимо. Снаряд пролетел мимо самого паруса триремы и, не нанеся врагу ущерба, рухнул в воду. И все-таки командующий на корабле получил предупреждение, что ему может грозить смертельная опасность. С палубы «Незаконченного дела» видно было, как римляне карабкаются на мачту. Но поздно.

Проревев, в пиратский парус вонзился второй снаряд из баллисты. В один миг дюжина огненных языков стала лизать дерево и драконью мембрану. Когда загорелась палуба, вверх густо повалил черный дым. Вопя в страхе, римляне попрыгали с пылающего корабля в Реку. Несколько доблестных воинов осталось и попытались бороться с огнем, но с малым успехом. Трирема беспомощно дрейфовала, лишенная управления, больше никому не угрожающая.

— Берегись второго корабля! — завопил Крокетт, соскальзывая с мачты на палубу, — они быстро идут к нам.

Прикрываясь черным дымом с первой триремы, другой корабль рванулся к ним, точно акула, почуявшая кровь. Он был менее, чем в сотне футов от «Незаконченного дела», и быстро приближался, его нос был повернут точнехонько навстречу их носу. Неизбежно было столкновение, равно сокрушительное для обоих судов.

— Не жалей весел! — прокричал спартанцам Лисандр.

— Греби, пока в щепки не разлетятся!

Крякая от усилий, Торберг всем своим мощным телом навалился на руль. Корабль задрожал и подался вправо. В тот же миг командир триремы отклонил свой курс влево.

Носы двух кораблей встретились, оглушительно затрещало дерево, обе команды кувырком покатились по палубе. Но силу удара смягчила резкая перемена направления. Ни одному из судов не был причинен значительный ущерб. Они лишь колыхались теперь в нескольких ярдах друг от друга, а матросы на борту поднимались и подбирали оружие. Римляне пришли в себя первыми. С торжественным ревом они перебросили абордажный мостик на палубу «Неоконченного дела». Металлический шип, вделанный в дальний конец трапа, удерживал корабли вместе. За несколько секунд легионеры перелетели по мостику и хлынули на палубу. Двое первых погибли, едва ступив на нее. Сократ, без всяких чувств на лице, всадил свой меч в глаз первому, мгновенно убив его. Ни секунды не медля, грек развернулся и нанес второму противнику удар в голову тыльной стороной ладони. Тот зашатался и ослабил бдительность. Клинок философа вонзился ему в горло, изодрав его в клочья. Афинянин, столь прославившийся в веках как мудрец, участвовал в тех войнах, и был известен по всей Греции как безжалостный и опасный противник в бою.

Прочим нападающим повезло немногим больше. Лисандр уже успел сплотить своих воинов и крикнул им:

— Спартанцы, вперед!

Те ответили стремительным натиском, который очистил палубу от абордажников. Но еще не одна сотня римлян была готова к новому вторжению. Они толпились у мостика, связывавшего два корабля. Если не удастся снести мостик, «Незаконченно дело» обречено.

Сверкнули два меча; Исаак вскочил на узкую доску с неистовыми глазами и ликом, искаженным гневом.

Он не пытался хоть как-нибудь защититься от неприятельских ударов, а бился в яростном безумии, сопоставимом с исступлением скандинавского берсерка. Рубя направо и налево, он сваливал по воину каждым ударом. Малая ширина мостика не позволяла римлянам взять числом. И никто не мог его остановить.

Легионеры пытались. Легионеры умирали. Их товарищи, видя, чем это кончается, пятились подальше от опасного места по своей палубе.

Исаак в одиночку расчистил абордажные мостки и удерживал их. Кровь струилась из дюжины ран, а он жег полыхающим взглядом команду триремы, словно призывая римлян показать себя. А затем, прежде чем кто-либо из них откликнулся, прыгнул обратно, на палубу «Неоконченного дела».

— Убери эту дрянь — без всякой надобности возопил Боуи. С дюжину спартанцев уже возилось с цепким крюком, который удерживал мостик. Дубовые доски негодующе взвизгнули, когда из них вышли железные когти. Неистово возликовав, греки спихнули мостик в Реку.

— Спартанцы, на весла, — распорядился Лисандр. Настало время побыстрее убираться.

Дейви Крокетт небрежно поднял сосуд, сделанный из сухих листьев и глины, извлеченный из рундука на полуюте. Сбоку у сосуда болтался короткий отрезок лозы.

Уравновесив этот предмет на ладони, Крокетт поджег лозу зажигалкой, которую держал в другой руке. Затем, пожав плечами, метнул сосуд через щель меж двумя кораблями.

Секунду спустя прогремел взрыв.

Ошеломленные римляне завопили от боли, когда сотни крохотных осколков кварца и кремния наполнили воздух.

— У, зараза, не подвела! — заулыбался Крокетт, поджигая вторую гранату. — Эх, вот запалы короткие.

Легким движением запястья, он перекинул гранату на трирему. Боуи вздохнул с облегчением, когда та взорвалась в гуще врагов. Слишком уж беспечно относился Крокетт к смерти и разрушению.

— Давайте-ка отсюда выбираться, — сказал Боуи, когда спартанцы принялись грести, — пока наш Крокетт нас всех не отправил в преисподнюю.

Б

Две недели спустя и в тысяче миль дальше они узнали больше, чем могли пожелать о грядущем возмездии. Измаявшись за несколько дней без стоянки, они встали на якорь у мирной египетской деревушки. Пока их команда отдыхала на берегу, Боуи расспрашивал старейшин о дороге. Рядом Сократ обучал Дейви Крокетта тонкостям боя. Как вдруг в дверях палаты совета появился Билл Мейсон. Лицо у историка было белым, как простыня, а взгляд — такой затравленный, что Боуи стало не по себе.

— Ты способен хоть ненадолго? — спросил Мейсон. Голос его дрожал.

— Разумеется, — ответил Джим. — А что такое?

— Я хочу, чтобы ты пообщался с двумя женщинами, — загадочно ответил Билл. И поманил пальцем Сократа с Крокеттом. — Вы двое не можете пойти с нами? Важное дело.

Что-либо еще он говорить отказался. Все четверо быстро прошли через маленькое поселение и вступили в неизменный лес, раскинувшийся от самого пляжа до гор, приблизительно в миле от воды. У них заняло примерно двадцать минут, чтобы дойти до цели.

— Местные жители рассказали мне об этих женщинах и об их пленнике, — сказал Мейсон, когда они к грубой хижине, приютившейся под громадными деревьями. — Не желая верить тому, что я услышал, я пришел сюда нынче утром. И вскоре пожалел, что пришел.

— Потрудись объяснить, что ты имеешь в виду, Билл, — попросил Дейви Крокетт, взгляд его перескакивал с места на место. Этот ветеран боев с индейцами всегда был начеку в лесной чаще.

— Выслушайте, что они вам расскажут, — промолвил Мейсон вместо ответа. — И тогда сами достаточно скоро все смекнете.

Жилище казалось покинутым. Грубая хибара, сложенная из неотесанных бревен, приметная, в первую очередь, большой деревянной клеткой в нескольких футах от двери. И никаких признаков живой души.

Тут в клетке что-то шевельнулось.

— Никогда не слышал ни о каком зверье на Реке, — пробормотал Крокетт, сощурив глаза. Заглянул меж прутьев. — Ах, черт! — в голосе его чувствовалось потрясение, даже ужас. — Да там человек! Слепой. И пальцы на руках и на ногах отрублены.

— Это чтобы мерзавец не мог удрать. — Говорившая была хорошо сложена, с длинными вьющимися иссиня-черными волосами, откинутыми за плечи. Она стояла в дверях хижины, держа в руках заряженный арбалет. И, судя по ее виду, неплохо умела с ним управляться.

— Я не причиню вам зла, джентльмены, — продолжала она на эсперанто с мощным акцентом лондонских кокни, — но слишком многие являлись сюда замышляя выпустить на свободу вот этого нашего дружка. А этого нельзя позволить. Вот я всегда и готова дать отпор.

— Если бы мы хотел освободить этого беднягу, — сказал Боуи, в котором начал закипать гнев, — один арбалет нас не остановил бы.

— А поэтому моя подружка целится в тебя из леса из другого, приятель, — улыбаясь, произнесла женщина. — Кэти, поздоровайся с этими милыми джентльменами! — крикнула она своей невидимой помощнице.

— Только без шуток, гости дорогие, отозвалась вторая, которой никто из них в упор не замечал. — Я могу уложить вас всех четверых за меньшее время, чем кто-то успеет дотронуться до моей Мэри.

— Прошу, не выказывай свою доблесть, — обратилась к ней женщина, которую она назвала Мэри. — Я узнала нашего утреннего посетителя. А вот эти, насколько я понимаю — твои друзья, с которым ты хотел нас познакомить? Ну, что же, джентльмены, прошу садиться. Выслушайте мой рассказ, а потом сообщите мне, по-прежнему ли вам хочется свободы для этого недоноска.

— Пожалуйста, делайте, как она велит, — сказал Мейсон. — Очень важно, чтобы вы услышали ее историю.

— Лады, — прогудел Дейви Крокетт, плюхаясь на траву. — Но я не согласен, чтобы человека держали в клетке, точно дикого зверя. Что бы он ни натворил.

— Это смотря с какой точки зрения, — усмехнулась Мэри. — Я, например, тоже никогда не была сторонницей насилия. Мы с Кэти зарабатывали как могли, бултыхаясь на спине, — она хихикнула. — Впрочем, много раз случалось заниматься этим и стоя.

— Лишь бы джентльмены нам платили, — добавила Кэти, — это самое главное.

— Это не была хорошая жизнь, но не была она и плохой, как у некоторых других в те денечки, — продолжала Мэри.

— Во всяком случае, мы не голодали.

— Англия, 1888 год, — тихо вставил Мейсон.

— Так или иначе, жизнь Кэти оборвалась тринадцатого сентября. Один из дружков-джентльменов перерезал ей горло. То же самое случилось и со мной на моей квартире шестого ноября.

— Кожаный фартук. Так его называли в газетах после первого убийства, — пронзительным голосом вставила Кэти.

— Я все об этом слышала от одной девушки, которая умела читать. И никогда не обращала большого внимания на ту историю. Думала, не моя забота.

— Он поджарил и сожрал одну из почек моей Кэти, — сказала Мэри, упомянув об этой жестокости сухим и бесстрастным тоном. — И этот тип писал о своих подвигах в агентства новостей со всеми подробностями. Называл себя Джек Потрошитель.

Боуи содрогнулся, не в состоянии сдержаться. Да что это за чокнутый, который пожирает части тела своих жертв и выбирает для себя титул, наподобие Потрошителя.

— Его преступления стали известны всей Англии, — сказал Мейсон, историк навеки. — Джек Потрошитель убил пять женщин, последняя из которых — Мэри, и чудовищно изуродовал их тела. Это продолжалось несколько месяцев. Затем он исчез, не оставив следов. Многие гадали, кто он, но никто так и не узнал истину.

— Я никогда не видела его, — сказала Мэри. Этот тип перерезал мне горло сзади. Ничегошеньки не помню. Как и все вы, я умерла, а затем проснулась голая здесь, на песочке у воды. Первый день был чудной. Почти никаких британцев вокруг, а все больше эти египетские джентльмены и леди. Страсти какие: все нагишом и прочее. Я послонялась туда-сюда, пытаясь найти кого-нибудь, кто понимает по-английски. И тут наткнулась на Кэти. Даже без волос мы друг дружку мигом узнали. Я помнила, как она умерла, а поэтому сообразила, что Красный Джек, вероятно и до меня добрался. Казалось жуть до чего странным, что мы вдвоем опять ожили в одном и том же месте. Вообразите наше удивление, когда, поискав немного, мы узнали, что все пять жертв Потрошителя воскресли здесь неподалеку.

— Мне все это здорово не по душе, — вставил Крокетт.

— В первый месяц ничего не случилось, — продолжала Мэри, — разве что мы пытались привыкнуть к этому новому миру. Египтяне обходились с нами очень мило. Мы зажили припеваючи. А затем начались убийства.

— Потрошитель? — спросил Боуи.

— Он самый, — ответила Мэри. — Мы пятеро сразу узнали его работу. Оказывается, здесь воскресли не только жертвы, но и убийца. Этот паршивец убивал сзади, перерезая горло ножом. А затем уродовал трупы. Разрезал на кусочки, выпускал кишки и так далее. И, конечно, все убитые были женщины.

— У нас ушло шесть недель на то, чтобы поймать его, — сказала Кэти. — Шесть долгих недель мы его выслеживали и ждали, когда он ошибется. И наконец дождались и поймали его. Взяли с поличным голубчика — по личным причинам. — И она расхохоталась над своей нескладной шуткой.

— Там тоже было кровавое месиво.

— И кто же он такой? — спросил Мейсон.

— Да пошлый зануда из среднего класса, у которого папаня умер от триппера, — ответила Мэри. — Он винил в смерти старикана всех шлюх в целом и решил, что разрешит проблему своим ножом.

— А я думал, душевнобольные исцелились перед воскрешением, — сказал Боуи.

— Да не был он помешанным, — отозвалась Мэри, — во всяком случае, по его мерке. Потрошитель считал, что оказывает услугу обществу. И стал думать так же, когда возвратился к жизни. Треклятый маньяк был убежден, что женщины служат дьяволу. И считал своим святым долгом карать их за аморальное поведение.

— А таких кругом полным-полно, — ухмыльнулся Дейви Крокетт. — Ему поди, не продохнуть было.

— Он убил двенадцать женщин за эти шесть недель, — угрюмым голосом продолжала Мэри. — Как только мы его сцапали, этот гад попытался покончить с собой. Может, он и был немного не того, но не совсем придурок. Потрошитель знал, что на Реке навсегда не умирают. И что он родился бы где-то в другом месте, где никто о нем знать не знает. А чего еще мог бы пожелать убийца? Эта круговерть с воскрешениями означала, что может убивать всех, кого ему ни приспичит — и совершенно безнаказанно.

— Здесь смерть — это лучший способ ускользнуть, — подхватила Кэти. — Потому-то мы и не могли позволить ему загнуться. Фараон отдал Потрошителя нам, чтобы мы с ним делали, что хотим. По его словам, то, что мы пострадали от преступлений Потрошителя на Земле, дает на право наказывать его в загробной жизни. И Мэри придумала, что и как.

— Вы решили держать его здесь живым, — сказал Боуи, который начал кое-что понимать, — чтобы он не мог повредить кому-то еще.

— Именно так, дружок, — сказал Мэри. — Мы даже калечить его не собирались. Может мы и низкого рождения, но мы не дикари. А затем Потрошитель попытался убить Энии Чэпмен во время попытки к бегству. Тогда-то мы и отрезали ему все двадцать пальцев и вырвали глаза. И заперли его в этой клетке. С тех пор — никаких сложностей. Мы пятеро караулим его по очереди. Больше — чтобы не позволить ему покончить с собой. Не шибко какое удовольствие, но ведь кто-то должен это делать. — Женщина опустила арбалет. — Вы услышали мой рассказ. Все еще хотите освободить Потрошителя?

Боуи медленно покачал головой.

— Нет. Но должно быть лучшее средство справиться…

— Я жду, когда о нем услышу, — перебила Мэри. — Какие бы там боги нас ни воскресили, они не подсказывают нам, когда и как поступать. Ваш друг сказал мне, как называется ваш корабль. Ну, так я вижу и наше положение. Если мы позволим Потрошителю помереть, он возродится и снова станет убивать. А держать его живого — немногим лучше. И та и эдак он — незаконченное дело.

Дэйви Крокетт молча взирал на искалеченного мужчину, скорчившегося у дальней стены клетки. Потрошитель жевал жвачку грез, блуждая в мире своего бредового воображения. Техасский вояка покачал головой и отвернулся.

— А что вы делаете, когда его пальцы опять отрастают? — спросил он.

— Снова отрубаем, — сказала Мэри. — И еще раз, и еще раз, и еще раз.

На обратном пути к кораблю Сократ, который не проронил ни слова во время всей этой встречи, высказал мысль, которая вертелась в голове у каждого.

— Что бы это ни было, — печально провозгласил он, — но это не справедливость.

7

После встречи с Потрошителем и его тюремщицами, Дэйви Крокетт прекратил разговоры о Санта-Анне и отмщении. Очевидно, он более основательно призадумался о своей цели. Не раз и не два течение последующей недели Боуи заставал своего друга поглощенным беседой с Сократом. Во время этих тихих бесед Крокетт ни разу не улыбался.

Самая суть их предприятия оказалась под вопросом еще в тысяче миль ниже по Реке. «Незаконченное дело» причалило у китайской деревни, по обычным причинам. Спартанцы во главе с Лисандром прошагали в дальний конец пляжа, чтобы устроить атлетические состязания. Крокетт, Мейсон, Сократ и Торберг остались на борту, играя в бридж колодой самодельных карт. Историк научил этой игре остальных несколько недель назад, и с тех самых пор они играли при любой возможности. Исаак, как всегда молчаливый, наблюдал за ними.

Как обычно, Боуи потратил большую часть времени на встречи с деревенскими старейшинами. Каждая стоянка на Реке воспламеняла в нем желание узнать, что там дальше. При всех опасностях и неизвестностях путешествия, он больше не тосковал. А это в Мире Реки много что значило.

Возвращаясь на корабль ближе к концу дня, Боуи вдруг обнаружил, что рядом с ним идет явный индоевропеец.

— Месье Боуи, как я полагаю? — спросил незнакомец. И, хотя он заговорил на эсперанто, не было сомнений, что это француз.

— Я самый, — ответил техасец. — Я тебя знаю?

— Безусловно, нет, — ответил француз. — Я Морис Леблан, в прошлом математик из Тура.

— Весьма любопытно, — заметил Боуи, не сбавляя шагу.

— Но мне-то в этом что?

— Сегодня утром я видел, как прибыло ваше судно. Позднее, от друга из высокого совета я узнал вашу историю. Вы и ваши друзья посвятили себя, несомненно, благородному предприятию! Для меня было бы великой честью, если бы вы дозволили мне к вам присоединиться.

— Прошу прощения, — ответил Боуи, — но мы не подвозим. — Он подхватил эту фразу у Мейсона и часто ею пользовался. Половина тех, кого они встречали, желала попасть на борт «Незаконченного дела». — У нас нет места.

— Разумеется, разумеется, — закивал Леблан. — Но у меня, так сказать, свое незаконченное дело на Реке. И, помимо прочего, я желаю заплатить за проезд.

Боуи улыбнулся. Настойчивость француза невольно тронула его.

— Ничто так не ценится на Реке, как металл, — заявил он, осматривая Леблана сверху вниз изучающим взглядом.

— Которого у вас нет.

— Ага, — заметил Леблан с лукавой и торжествующей улыбкой. — Ваш материализм выдает вас, mon аmі. В этом нашем загадочном новом мире есть одно, что ценится больше, чем железо и сталь. Information.

— Продолжайте, — сказал Боуи. Они уже были в виду корабля, но он туда не спешил. — Что вы знаете такого, что я хотел бы услышать?

— Согласно словам моего друга из совета, вам нужны вести о некоем мексиканском государственном деятеле по фамилии Санта-Анна. Мне известно о нахождении генерала. В благодарность за провоз я с радостью сообщу вам все, что о нем знаю. Включая и то, где он теперь.

Боуи рассмеялся.

— А ты кого ищешь на Реке, французик?

— Другого математика, — ответил Леблан, — по имени Пьер де Ферма. Я бы хотел обсудить с ним известную теорему, его последнюю теорему, которая ставила в тупик математиков Земли, включая и меня, в течение веков. Я должен узнать истину.

— Странная причина для плавания вниз по Реке, — произнес Боуи, качая головой. — Сам-то я никогда не увлекался цифрами. Идем со мной, узнаем, что думают другие.

Никто не возражал против условий Леблана. На планете с тридцатью пятью биллионами населения искать одного человека было все равно что выискивать на пляже одну-единственную песчинку. Француз был прав. Знание стоил дороже чего угодно в Мире Реки, включая и железо. И все единодушно проголосовали за включение его в экспедицию в обмен на сотрудничество.

— Шесть раз я умирал со Дня Воскрешения, — провозгласил Леблан, располагаясь поудобнее на полуюте. — По натуре я человек тихий и замкнутый. Я не люблю борьбу и любого рода насилие. Однако я также француз, и время от времени оказываюсь вынужденным выступать в защиту своего собрата по человечеству от варварства. Превыше всего я верю в свободу, равенство и братство.

— Почем мне так трудно вообразить, будто ты — ласковая ручная зверушка? — спросил Крокетт, ухмыляясь. — ты в этом уверен, Леблан?

— Возможно, годы проведенные в Иностранном Легионе, выдают меня больше, нежели мне хотелось бы, — сказал француз, и глаза его блеснули. — Уверяю вас, я без веской причины не срываюсь.

— Мы два сапога пара, Леблан, — сказал Крокетт. — В лучшем случае, я держу себя в руках часика два в неделю.

— Вот-вот, — признался француз. — Что и привело вот уже к нескольким моим насильственным кончинами в этом нецивилизованном мире. Но что важно для нас сегодня, так это моя самая последняя смерть всего несколько недель назад. — Приветливое лицо Леблана стало собранным. — Если, как многие предполагают, расположение цивилизаций на Реке следует историческому порядку, то я попал сюда из долины в нескольких миллионах милях от здешних мест. Там обитали индейцы из Южной Америки семнадцатого века. Во время моего пребывания среди них, эти обычно мирные туземцы бились не на жизнь, а на смерть с оравой захватчиков с севера, которые уже покорили дюжину соседних долин. Ко времени моей гибели в незначительной стычке с противником, с юга только-только прибыли большие подкрепления. По моему скромному разумению, назревала война покрупнее.

— Вероятно, одна из сотен, которые происходят у Реки, — вставил Боуи. — Воскрешение, разумеется, не изменило суть человеческой природы. По сравнению с нами, силы ада — ни рыба, ни мясо.

— Не то чтобы меня не занимали твои приключения, Леблан, — сказал Крокетт, — но как вписывается в эту картину Санта-Анна?

— К этому я и веду, — отозвался француз. — Армада захватчиков, а только это название и подходит, представляла собой флот с испанцами шестнадцатого века на борту под предводительством Филиппа Второго Испанского. Их требования к индейцам были недвусмысленными: принять католичество или умереть. Королю в его миссии содействовал бесславный глава инквизиции Торквемада.

Сократ вздохнул:

— Сколько слез, наверное, пролили боги над преступлениями, совершенными во имя их.

— Мои друзья-туземцы были беспомощны против захватчиков. Лишь своевременное прибытие сил с юга спасло их от уничтожения. И догадываетесь ли вы, кто вел подмогу?

Крокетт простонал:

— Санта-Аннушка. Он всегда хвастался, что он — человек народа. И брат индейцев.

— Этими войсками командовали три человека. Вы совершенно верно угадали насчет Санта-Анны. Двое других были — Симон Боливар, имя которого я помнил, и неизвестный мне человек: Че Гевара. Казалось, все они посвятили себя спасению индейцев от Филиппа и Торквемады.

— Вот так новости, — с горечью пробормотал Крокетт.

— Как я могу укокошить сукина сына, если он герой? Кроме того, прикончить его было бы без толку, коли уж он просто снова родится где-то в другом месте. — И техасский вояка поднялся на ноги. — Может, наше плавание было, в конце концов, не такой уж великой идеей. Может, какие бы дела мы ни оставили незаконченными на земле, о них стоит забыть.

— Ты предлагаешь прекратить плавание? — спросил Боуи.

— Не знаю, — пробурчал Крокетт. — Как-то это неожиданно, и я не шибко уверен, что нам стоит продолжать. Кроме того, если Леблан прав, Санта-Анна — в пяти миллионах миль от нас. А это порядочно.

— Мы должны плыть дальше, — тихо сказал Исаак. Его взгляд окинул всех собеседников и остановился на Боуи. — Ты понимаешь почему.

— Думаю, что да, — признался техасец, и печаль наполнила его голос. — Ты внимательно слушал, верно?

Исаак кивнул.

— Я был там. — Прошла минута, прежде чем он продолжил. Я был центурионом в римской армии и служил в Иудее под началом Понтия Пилата. Подразделение, которым я командовал, осуществляло казни врагов Рима. В тот судьбоносный день в Иерусалиме нам приказали предать смерти троих: двух воров и одного подстрекателя. Я был хорошим солдатом и все исполнил. Те трое были распяты. — Исаак поглубже вздохнул и, когда принялся продолжать, голос его то и дело спотыкался. — Я сам вбил гвозди в руки человека по имени Иешуа. Как в течение многих лет проделывал много раз. Только от того осужденного я услышал вместо проклятий или криков боли спокойный шепот: «Я прощаю тебя, сын мой. Ты лишь выполняешь волю Божию». — Слезы заструились по лицу Исаака. — А затем, когда мы подняли крест, взгляд его глазах… этот взгляд… эти глаза… — римлянин замолк на миг, не в силах продолжать. Никто не издавал ни звука. Никто бы нечего не мог сказать, чтобы уменьшить боль. — Я должен его найти, — сказал Исаак. — Он опять где-то снова живет в том мире. Только он может даровать мне мир. Вот почему я не могу прекратить поиски. И не прекращу их.

— Ну, — заговорил Билл Мейсон, с трудом подбирая слова, — я еще так и не нашел Джека Руби. И я хотел бы задать королю Ричарду Третьему несколько вопросов о Лондонском Тауэре.

— И не забудьте Ферма, — добавил Леблан. — Математика требует, чтобы я продолжил охоту.

— Возможно, месть — это не ответ, — сказал Крокетт.

— Но кто знает? Может быть, ко времени, когда мы повстречаемся с Санта-Аннушкой, генерал примется за старое. Забудьте все, что я говорил. Что значит миллион миль для Дэйви Крокетта, короля Пограничья?

Боуи ухмыльнулся.

— Целую минуту я почти что опасался, как бы вы, ребята, не приняли неверное решение. Рад видеть, что вы вовремя проснулись. Жизнь без вызовов ничего не стоит. А поскольку смерть — вне вопроса, полагаю, мы должны жить как можно достойней. А теперь хватит переживать. Зовем спартанцев на борт и отчаливаем.

Сократу, как всегда, требовалось сказать последнее слово.

— Может ли быть, — торжественно вопросил он, и слабое подобие улыбки выдавало его истинные чувства, — чтобы мы, люди, неверно понимали главную причину нашего воскрешения? Возможно, неведомая нам сила создала Мир Реки не для нашего исправления, но для своего. Наши зигзаги и блуждания могут быть отражением истинной цели куда более значительного начинания. Порой я подозреваю, что Властители Реки играют нашими судьбами ради своих собственных затей. И не являемся ли мы всего лишь актерами, стремящимися завершить для этих богов… их незаконченное дело?