(Из дневника Анатолия Макаровича Жадана)

Самый восточный город в Советском Союзе Петропавловск-на-Камчатке невелик, все расстояния в нем покрываются пешком, и на это уходит половина рабочего времени. Последние дни перед отправкой на отлов молодых сивучей для зооцентра[2] прошли в беготне по учреждениям и хлопотах.

С большим трудом удалось нанять для отлова охотника-камчадала Пиотровича, тугого на разговоры, мрачного и всем недовольного. Коренастый, с лицом, заросшим волосами чуть ли не до глаз, при разговоре он всегда смотрел в сторону. Весь его вид не внушал к нему доверия, однако только он согласился на отлов, но так, словно сделал мне огромное одолжение. Приличный заработок его, казалось, не интересовал вовсе. Он согласился поехать со мной на его собственной шлюпке до лежбища сивучей и провести там отлов. Но его шлюпка находилась в бухте Бичевник с двумя товарищами. Они по договору вели там отстрел медведей. Нигде в мире нет такого количества медведей, как на Камчатке.

После беготни по порту от одного капитана до другого, упрашиваний, обещаний мы поздно вечером погрузились с Пиотровичем на сейнер «Айвачи». Капитан согласился по пути вдоль берегов Камчатки зайти в бухту Бичевник и высадить нас там. Судно шло дальше за рыбой.

Какое это было блаженство после недельной сутолоки, беготни и хлопот улечься в спальный мешок в пустом трюме и слышать, как снялись с якоря и поплыли! Трудное дело начато, все неприятности позади. Я уснул как мертвый, не чувствуя ни качки, ни грохота океана за тонкой стенкой бока сейнера.

Ночь пролетела незаметно. Утром нас разбудил матрос, посланный капитаном. Судно стояло на якоре в сплошном тумане. Недалеко шумели волны прибоя о камни берега. Частые туманы здесь происходят от соприкосновения холодных вод севера с теплым воздухом летних ветров с юга.

Спустили шлюпку, и Пиотрович с тремя матросами поехали на этот шум выяснить, Бичевник это или другая бухта. Их долго не было. Капитан и штурман ворчали, то и дело давая гудки, чтобы шлюпка могла найти судно. Я нервничал. Но приходилось ждать.

Наконец раздались удары весел в тумане, и вскоре появилась шлюпка. Оказалось, что бухта не та. Бичевник дальше...

Медленным ходом судно поплыло вдоль берега в тумане, ориентируясь на шум прибоя. Прошло более часа. Туман начал быстро рассеиваться. Он вскоре остался только около самой поверхности воды, и ветром его погнало полосами. Между ними стали видны прибрежные камни. «Айвачи» понесся полным ходом. Низкий берег был совершенно пустынным. Только чайки кружили над прибоем, и крики их долетали до нас. Я опустил бинокль и пошел в трюм укладывать вещи.

Вскоре вошли в бухту Бичевник. В ней на якоре стоял катер. Сразу же от него отвалила моторка и подошла к нам. Расспросы, приветствия — и вот мы уже грузимся в шлюпку со всем имуществом. Но она пляшет на волнах, как горячий конь, готовая вот-вот перевернуться.

Замирая от мысли, что все имущество пойдет ко дну, я сижу, чуть дыша, вцепившись руками в скамейку. Но матросы как ни в чем не бывало быстро укладывают на дно наши вещи, садятся за весла с шутками и смехом. Шлепая носом по волнам, утлое суденышко пошло к берегу.

В небольшом заливчике нас выгрузили, и матросы уехали, пожелав нам удачи. «Айвачи» ушел, а следом вышел из бухты и военный катер. Мы остались одни. Но где же товарищи Пиотровича?

Но это нисколько не волновало моего спутника. Молча он развел костер около наших вещей. Согрел чаю, а из яичного порошка изжарил яичницу. Только тогда он произнес первые слова, с тех пор как мы остались с ним одни:

— Садись, товарищ Жадан, чаевать, однако, будем.

— А где же твои товарищи и шлюпка?

— Кто его знает... — последовал ответ, и опять надолго воцарилось молчание.

Наконец Пиотрович взял мой бинокль, взобрался на камень и не торопясь начал осматривать берег бухты. Я стоял и с тревогой ждал, пока он не поманил меня пальцем. Подавая бинокль, он сказал:

— Гляди, якорь их, куда поперли!

Далеко от нас, за бухтой, в открытом океане в бинокль была видна черная точка — шлюпка. Она с трудом шла вдоль берега против ветра.

Товарищи Пиотровича уехали из бухты еще рано утром, до прихода сейнера «Айвачи».

— Что же теперь будем делать, Пиотрович?

— Ничаво, обождем. Они завтра оборотятся, малость не поспели захватить их... Однако, медведей где-то проследили.

Я сел на камень. Тревожные мысли полезли в голову: вдруг опоздаем к окоту сивучей? А мой спутник между тем старательно осматривал в бинокль каждый камень на той стороне бухты.

— Эвон где их стан, — сказал он, подавая опять бинокль.

И в самом деле, на том берегу бухты около большого камня виднелась крохотная палатка.

— Пойду, однако, на их стан ночевать, — заявил Пиотрович и, ни слова больше не говоря, повернулся и пошел.

Я остался один и более двух часов видел, как он двигался по берегу бухты. Ему нужно было пройти не менее десяти километров. Наконец около палатки показался дымок.

Я тоже занялся натягиванием своей палатки и устройством лагеря. Мне даже приятнее было ночевать одному. Мрачный, молчаливый охотник был плохим спутником.

Так мы с Пиотровичем и жили на разных берегах бухты целых трое суток. Только на четвертые сутки при входе в бухту показалась шлюпка. К вечеру Пиотрович приплыл вместе с двумя охотниками. У меня как камень свалился с сердца. «Завтра с утра поедем на лежбище сивучей», — думал я, поджидая шлюпку. Но Пиотрович огорошил меня словами:

— Не соглашаются, однако, ребята твоих сивучат имать.

Сказал и смолк. Больше он не проронил ни слова до вечера. А я до темноты распинался и уговаривал охотников. Один из них, родом из-под Орла, разговорчивый долговязый блондин, давно небритый, уверял меня, что они убили уже десять медведей и заработали по две тысячи рублей на человека. Медведей еще много кругом, и они до конца сезона убьют столько же. А потому им нет никакого расчета терять время на отлов сивучат из-за каких-то пятисот рублей за голову.

Я уговаривал их, упрашивал, угрожал, набавлял цену, но они так и не согласились. Сухо простившись, охотники сели в шлюпку и уплыли на тот берег бухты. В шуме волн прибоя мне показалось, что из темноты доносится их смех...

Я не спал почти всю ночь. Столько труда — и все напрасно! Пиотрович сыграл со мной плохую шутку. Да и как я теперь буду выбираться отсюда? Быть может, в бухту теперь до осени не зайдет никакого судна. Придется бросить все имущество и пешком идти в Петропавловск...

Рано утром я зашагал по берегу вдоль бухты к палатке охотников. Они сидели около костра кругом котла с жареным медвежьим мясом. Встретились мы как старые знакомые, и было такое впечатление, будто они знали, что я приду. Охотники радушно пригласили меня:

— Отведайте нашей дичины!

Но мне, как говорится, кусок не лез в горло.

После завтрака охотники накурили, избегая смотреть на меня, и заняли выжидательную позицию.

И вот до полудня опять мы рядились. Они клялись, что им нет никакого расчета, и в конце концов, как на великую милость с их стороны, согласились на отлов по тысяче рублей за сивуча. Мне нужно было десять сивучей, и, значит, им приходилось по нескольку тысяч на человека.

Когда я шагал обратно к своей палатке, обо всем договорившись с охотниками, то решил, что все-таки не так уж дорого я их нанял.

Утром меня разбудила сильная тряска. Мне казалось, что я еду в телеге по разбитой, ухабистой дороге. Это было небольшое землетрясение, обычное на Камчатке.

Едва я успел позавтракать, как раздались голоса и удары весел. Приехали Иванов и Пиотрович. Они вечером убили еще одного медведя, около самой палатки, и третий охотник остался разделывать его тушу и охранять добытые шкуры и мясо до возвращения охотников с отлова сивучат.

Мы погрузили в шлюпку имущество и понеслись по волнам Тихого океана в бухту Широкую, недалеко от которой было лежбище сивучей около соседней бухты, Озерной. Но, чтобы не пугать животных, охотники решили устроить стан в Широкой.

Четыре часа мы ныряли по небольшим волнам, вовсю налегая на весла и борясь со встречным ветром.

Низкое солнце почти не грело, несмотря на июнь. Вдали дымили пароходы японской рыболовной флотилии. К ним с грохотом неслись над нашими головами три гидроплана береговой охраны.

На больших камнях около берега гнездилось множество чаек. Мы набрали несколько шапок их яиц, совершенно свежих. Они лежали по одному или по два на голых камнях и не скатывались в воду благодаря грушеобразной форме. Сильным ветром их даже иногда поворачивало на одном месте, но яйца не катились. Впоследствии оказалось, что по вкусу они не отличаются от гусиных.

Бухта Широкая мало чем отличалась от той, которую мы покинули. Только она была значительно меньше. При выгрузке на берег мы зазевались, и нас внезапно окатило мощным «девятым» валом прибоя, сразу вымочив с головы до ног. Пришлось до вечера сушиться у костра. Здесь было много прибитого к берегу леса — плавника, и недостатка в дровах не было.

Утром вместе с Ивановым мы пошли по берегу в соседнюю бухту, Озерную, около которой было лежбище сивучей. Пиотрович остался у палатки делать загородку для сивучат из плавника.

Кругом нас царило безмолвие. Казалось, что все погрузилось в задумчивость. Как скупая, случайная улыбка, радовали золотистые цветы рододендронов, и они казались красивее и ярче, чем вся богатая растительность юга. А как приятно было видеть среди общего серого фона камней желтые цветы маков, на которые на юге не обращают внимания!

Тишина кругом нарушалась тонким свистом полярных рогатых жаворонков. Так вот где выводятся эти скромные птички с небольшими перышками-рожками на голове, столь обычные в наших широтах по зимним дорогам. Это птички-молчальники. Они не поют в поднебесье, как их прославленные родичи, полевые жаворонки.

В бухте Озерной на камнях около берега лежали два огромных неподвижных сивуча. В бинокль было видно, как через каждую минуту они приподнимали голову на толстой шее и осматривались. Самок нигде не было видно. Но Иванов уверял, что немного дальше, за мысом, находится главное лежбище сивучей, и там они ежегодно рожают детенышей. Однако не прошли мы и полкилометра, как густой туман накрыл нас, и в нем исчезло все, что находилось дальше двух десятков шагов. Пришлось своим следом возвращаться обратно. Так сегодня мы и не узнали, начался окот у сивучей или нет.

На следующий день с утра мы опять отправились с Ивановым в бухту Озерную. Небольшим ветром перед рассветом туман развеяло, и день обещал быть ясным.

К десяти часам утра мы уже добрались до бухты. На камнях сегодня лежало шесть самцов сивучей. Стараясь не напугать их, мы обошли стороной и направились поперек мыса, отделяющего бухту Озерную от главного лежбища сивучей. На перевале мы в упор встретились с четырьмя парнями, вооруженными винчестерами. Это оказалась бригада охотников Шемляченского рыболовецкого колхоза, посланная на отстрел сивучей с планом на двадцать тонн мяса[3]. Около часа мы сидели на камнях, курили, и я уговорил ребят не трогать лежбище и уехать к следующему. Очень неохотно, но они согласились и обещали не трогать сивучей около бухты Озерной. Но разве я мог им верить и не беспокоиться? Одним выстрелом они могли погубить все дело.

Охотники сказали, что окот у сивучей еще не начался, хотя в прошлом году в это время у них уже были детеныши.

Расстались мы по-хорошему, как друзья. Охотники пошли в глубь материка искать «сверхплановых» медведей, а мы с Ивановым направились к лежбищу.

За мысом я увидел величественную картину. На двух рифах лежало множество самок сивучей, как огромные блестящие слизни. Среди них желтели громадные самцы, похожие на снопы хлеба. Часть их забралась на отвесные скалы и камни метров на пятнадцать от воды. Рев самцов непрерывно несся с лежбища, сливаясь в общий несмолкаемый хор, к которому примешивались хриплые крики и хохот чаек. Самки все время передвигались, отвоевывая себе лучшие места, и неуклюже взбирались на камни. Они медленно, змееобразно извивали туловище, выбрасывали передние ласты вперед и, подпираясь распростертыми задними ластами, неуклюже передвигались вперед. Многие спали, лежа на камнях, некоторые — даже свернувшись кольцом, как спят собаки, уткнув морды в брюхо. Много сивучей играло в воде. Они опрокидывались навзничь, совершенно выпрыгивали из воды, гонялись друг за другом и, казалось, яростно, с ревом дрались, хотя это была только забава. Лежа на камнях, они злобно разевали пасть и рычали друг на друга, словно собирались драться, но тут же опять спокойно ложились на камни и даже начинали облизывать друг друга. Одна самка, играя, девять раз выбрасывалась с волной на камень, торчащий над водой выше метра. Самка сивуча, как всадник, мчалась на гребне волны, пока она, разбившись, не спадала, оставив зверя на камне. Но через несколько мгновений самка бросалась в воду вниз головой и опять «приезжала» с новой большой волной.

Самцы лежали спокойно, и только над общей массой сивучей то и дело поднимались их головы на толстых шеях, и они мотали ими из стороны в сторону, громко ревя. Иногда у них возникали драки из-за места и самок. Если из воды какой-нибудь самец хотел выскочить на камень, «хозяин» гнал его назад. Начиналась драка, а в это время третий самец торопился занять место на камне повыше, и тогда он гнал других, сталкивая их в воду своей огромной тяжестью, превышающей тонну.

Больше часа мы с Ивановым наблюдали в бинокль за сивучами. Детенышей не было видно. Значит, мы не опоздали.

Обратно к лагерю мы пошли не по берегу, а напрямик. Но от этого ничего не выгадали. Пришлось преодолеть пять спусков и крутых подъемов по густой, непроходимой чаще кедрового слайда. Идти можно было только по медвежьим тропам, но они иногда не совпадали с нужным для нас направлением и уводили далеко в сторону. Свернуть с тропы и продираться по чаще было невозможно: сухие сучья разорвали бы в лохмотья наши брюки и обувь.

Только через три часа, совершенно измученные, мы вышли наконец к берегу нашей бухты за километр от палатки и с наслаждением пошли по прибрежной мелкой гальке и песку.

За небольшим мысом Иванов заметил на волнах голову нерпы. Он быстро прицелился и выстрелил. Пуля попала точно в голову, громко шлепнув. Однако нерпа нам не досталась. Она утонула.

Так ни с чем мы и вернулись к палатке.

Пиотрович заканчивал помещение для сивучей из леса, прибитого к берегу.

Он мрачно взглянул на нас и продолжал стучать топором, даже не спросив, появились ли у сивучей детеныши. Как будто это его совсем не интересовало. Конечно, я не удержался, подсел к нему на бревно и подробно рассказал о результатах нашей разведки. Пиотрович «ответил» на это молчанием...

Вечером в нескольких стах метров от нашей палатки на камень около берега выбросился сивуч-самец. Иванов первый заметил его, схватил мой винчестер и стал подкрадываться. Мы с Пиотровичем наблюдали за ним из палатки. Здесь не было лежбища, и самец этот, вероятно, был стар или болен, и сивучи изгнали его из своего стада.

Стрелять надо было только в голову, наверняка, поэтому Иванов старался подобраться к сивучу как можно ближе. Когда камни кончились, Иванов пополз по песку на животе по совершенно открытому месту. Но сивуч, не замечая охотника, спокойно дремал в ста метрах от берега и даже положил голову на камень, на котором лежал.

Иванов прицелился. Мы затаили дыхание. Раздался выстрел. Голову сивуча подбросило вверх, и она опять упала на камень. Туловище даже не вздрогнуло. Сивуч был убит наповал. Снимать его с камня решили утром.

Ночью разыгрался шторм. Несколько раз приходилось вылезать и укреплять палатку, чтобы ее не сорвало.

С бешеным ревом волны налетали на берег и только немного не доходили до палатки. Ветер свистел в туго натянутых веревках. То и дело начинался дождь со снегом, быстро кончался и опять хлестал с новой силой.

Воздух был насыщен мельчайшими брызгами соленой воды, которую срывало ветром с гребней волн. Все покрылось сыростью. Мы пробовали разводить костер и сушить одежду, но она покрывалась солью, мелкой, как мука. Стоило отойти от костра и опять одежда делалась влажной и холодной, впитывая в себя влагу из воздуха.

Палатка под порывами ветра хлопала и брызгала водой. В ней было сыро и холодно.

Двое суток бушевал шторм, и мы сидели безвыходно в палатке, ругая погоду на чем свет стоит и осточертев друг другу до невозможности.

Наконец ветер стих, но океан бушевал по-прежнему.

Тушу убитой нерпы выкинуло на берег. Это оказался старый самец, весь израненный другими самцами. Сало у нерпы под шкурой было в три пальца толщиной. Лепешки, приготовленные Ивановым на этом сале, сильно пахли рыбьим жиром.

Едва мы кончили возиться с нерпой, как Иванов заметил камень около берега; через него перекатывались волны, то скрывая его совсем, то обнажая. Камня на этом месте раньше не было. Иванов пошел посмотреть, что это такое, и его громкий крик сразу «выбросил» из палатки меня и Пиотровича. Это оказался убитый сивуч. Его сняло штормом с камня и посадило на мель около берега.

С огромным трудом мы вытащили на берег его пятидесятипудовую тушу, промокнув с головы до ног в холодной воде.

До вечера мы возились с сивучом, снимая с него шкуру и разделывая тушу. Это оказался старый самец с желтыми клыками, с полуметровыми усами. Шкура его четырех с половиной метров длины никуда не годилась. Она была вся изрезана клыками других самцов. Одного глаза не было. Он потерял его в боях с сивучами. В его желудке оказалось до десяти килограммов камней. Один из них был около двух килограммов. Эта находка была для меня полной неожиданностью. Очевидно, сивуч заглатывал камни случайно, хватая на дне крабов, морских звезд и рыбу, остатки которых тоже были в желудке.

Мясо сивуча оказалось настолько жестким и так скверно пахло, что есть его мы не могли. Так наши труды и пропали почти даром. Удалось воспользоваться только жиром сивуча.

К вечеру пошел дождь, а утром опустился такой туман, что от палатки невозможно было отойти. Еще двое суток пропали в Вынужденном бездействии. За это время, конечно, сивучата должны были родиться, а мы сидим в палатке!

Наконец небольшой ветерок разогнал туман, но море еще не успокоилось. Окрылённый надеждой на успех, я предполагал утром выехать на шлюпке в бухту Озерную и приступить к отлову сивучат.

Но Пиотрович прямо убил меня вечером, мрачно буркнув:

— Мы с Ивановым подадимся утрось в Бичевник.

Я так и сел.

Оказалось, у охотников есть договоренность с капитаном какого-то рыболовного судна. Только 24 июня он обещал заехать в бухту за мясом и шкурами медведей. Они обязательно должны быть там в этот день. Все это мне подробно объяснил Иванов за утренним чаем. Дня через три они обещали вернуться. Делать было нечего. Пришлось согласиться.

Охотники сели в шлюпку и заплясали по волнам. На них страшно было смотреть, стоя на берегу. Чем дальше отплывала шлюпка, тем все больше казалось, что охотники на краю гибели: их суденышко взлетало на гребни и вдруг проваливалось меж двух волн так глубоко, что в бинокль виднелись только головы охотников. Казалось, все кончено, но шлюпка опять взлетала на гребень следующей волны, и так все время. А как они поедут по океану, когда выедут из бухты? Ведь там волны еще больше!

Я сел удобнее, навел бинокль и просидел так больше часа, пока черная точка на океанских волнах не исчезла из глаз. Утонут они или доедут? Это станет известно только через несколько дней, если они вернутся. Стрелки часов показывали десять утра. Захватив винчестер и пару лепешек, я отправился в бухту Озерную проверить, не начался ли окот сивучей.

Идти по берегу было невозможно. Ветер с моря бросал волны и брызги далеко на сушу, заливая прибрежную зону. В несколько минут можно было вымокнуть до нитки. Пришлось идти опять по тропе через пять перевалов, по зарослям кедровых сланцев, по которым мы с Ивановым возвращались перед штормом с лежбища.

Три подъема и спуска я преодолел сравнительно легко, еще со свежими силами. Но перед самым крутым, четвертым подъемом меня ждала неприятность. Непрерывный трехдневный дождь размыл тропу, произошел обвал, и я остановился перед почти отвесной стеной метров в тридцать высотой. Но это был сегодня единственный путь к лежбищу сивучей — тропа по берегу заливалась волнами, а продираться стороной вверх по чаще кедрового сланца значило быть раздетым и разутым его бесчисленными сухими сучками.

Возвращаться обратно не хотелось. Я внимательно осмотрел обрыв и решил, что взобраться по нему наверх не так уж трудно.

Рыхлая, мягкая почва с торчащими из нее камнями так и ползла под ногами. Перед каждым шагом вверх я много раз пробовал рукой несколько камней выше и, выбрав не шатающийся, подтягивался на руках, перенося на него всю тяжесть своего тела. Метр за метром удавалось подниматься выше, хотя выбирать точки опоры делалось все труднее. Большинство камней с грохотом срывалось вниз, едва я начинал их раскачивать рукой. Приходилось подолгу отдыхать на удобных уступах. Вниз я старался не смотреть, боясь, чтобы не закружилась голова.

Минут тридцать длился этот рискованный подъем, и наверх я вылез совершенно обессиленный, мокрый, с трясущимися ногами и бешено бьющимся сердцем. Но долго отдыхать на сырой земле, под порывистым, холодным ветром было нельзя. Боясь простудиться, я через силу встал и пошел вперед. На мое счастье, скоро начался длинный пологий спуск, и я на ходу отдохнул и пришел в себя. К двум часам дня показалось лежбище. Сивучей было еще больше. Они покрывали камни сплошь, без малейших промежутков. Рев самцов был слышен задолго до того, как стало видно лежбище. Значит, охотники из рыбоколхоза сдержали слово и уехали дальше.

В бинокль я долго и тщательно осматривал лежбище, пока с досадой не убедился, что сивучат нет. Окот все еще не начался, несмотря на то что сегодня было уже 24 июня. С тяжелым чувством я встал и зашагал обратно к своей палатке. Через час показался обрыв, над которым исчезала тропа. Я немного посидел, отдохнул и, закинув винчестер за плечи, полез вниз.

Сначала все шло хорошо. Многие камни я узнавал «в лицо» и смело ставил на них ногу. Это меня ободрило, и больше половины обрыва я спустился за несколько минут. Вдруг из-под ноги вылетел камень. Я повис на левой руке над обрывом, лихорадочно ища ногами и правой рукой какой-нибудь опоры. Но все камни с грохотом летели вниз, едва я хватался за них.

Уцепившись двумя руками за камень, я, напрягая все силы, подтянулся и схватился за знакомый камень выше. Наконец нашлась опора и для ног. Теперь можно было немного передохнуть, пока перестанут трястись ноги и колотиться сердце. Но что делать дальше? Положение создавалось серьезное. Подниматься обратно вверх было теперь выше моих сил. Я мог только спускаться вниз.

Хорошо отдохнув, с величайшей осторожностью я спустился еще на несколько метров, пройдя благополучно опасное место немного стороной. Но вот из-под левой руки обломился большой кусок скалы и сшиб камень, на котором стояли ноги. Какое-то мгновение все мое тело еще висело на одной правой руке, пока пальцы не соскользнули, и я стремительно полетел вниз, дико крича... Потеря сознания произошла одновременно с ударом при падении, и я ничего не почувствовал...

Сколько прошло времени, неизвестно. Когда я открыл глаза, то сразу не мог сообразить, что случилось, и, только когда сел, понял все: самое главное — жив! Но левая нога, казалось, налилась свинцом, ныла и не давала пошевелиться. Содрогаясь от боли, я прислонился спиной к камню и начал размышлять. Остаться здесь и ждать? Но ведь охотники вернутся дня через два-три, а я за это время замерзну. Ночи холодные. Костер развести нечем — спички я не взял. Значит, надо как-то добираться до палатки. Но как это сделать? Избитое тело болело от множества ушибов. Левая нога не действовала. Сняв с себя ружье и другое снаряжение, которое почему-то сохранилось, я стал ощупывать ногу. Она была в крови от ссадин и ударов. Когда я обнажил ногу выше колена, то испугался, с какой быстротой она начала опухать. Было ясно, что я вывихнул ее в колене и без помощи людей мне отсюда не выбраться. А если охотники задержатся в бухте Бичевник или начнется опять шторм? Нет, надо что-то предпринимать немедленно. Смочив в луже воды носовой платок, я освежил им немного кровоточащие ссадины на ноге и сделал попытку встать. Но адская боль во всей левой части туловища, начиная от шеи и кончая пяткой, бросила меня на землю. В ушах звенело. С минуты на минуту от боли можно было впасть опять в бессознательное состояние.

При третьей попытке мне удалось, опираясь на винчестер, встать на правую ногу. Я долго стоял, не решаясь двинуть левой ногой. Наконец осмелился, двинул — адская боль в один миг охватила все тело, в глазах потемнело, и я без чувств упал на землю. Впрочем, это было только минутное забытье. Сразу же сознание вернулось, но боль в левой ноге не унималась. Ясно было одно — идти дальше невозможно. Оставаться здесь тоже нельзя. Если бы нас было двое, один мог бы дернуть меня за ногу и выправить вывих, но что можно было сделать одному?

Я осторожно сел и осмотрелся. Рядом торчал из земли гранитный утес в рост человека. Что, если привязать к нему ногу, а самому попробовать дернуться? Веревка у меня была в рюкзаке за спиной. Я достал ее и привязал один конец к ступне больной ноги. Но при мысли о том, как это будет больно, я весь обмяк и понял, что у меня не хватит сил дернуть привязанную ногу достаточно сильно. А натягивать постепенно — это ведь все равно, что тянуть из себя жилы собственной рукой. Поспешно, трясущимися пальцами, я развязал веревку. Надо придумать что-то другое. И выход был тут же найден.

Я прочно привязал веревку к камню весом около пятнадцати килограммов. Затем с трудом вполз на выступ скалы с пологой стороны, изнемогая от боли в левой ноге, но держа веревку, которая была привязана к камню. Я дал себе немного отдохнуть перед тем ужасным мучением, которое меня ожидало. Но это был единственный шанс на спасение — один против девяноста девяти...

Усевшись поудобнее, я втащил на скалу за веревку камень и еще раз проверил, хорошо ли он привязан. Затем свободным концом веревки точно измерил расстояние от края скалы до земли. Оно равнялось двум метрам. После этого привязал камень к ступне больной ноги концом веревки длиной в один метр. Теперь все было готово. Не видя света от боли, я стал на правую ногу над краем скалы и поднял руками камень, привязанный к ноге. Мой расчет был прост: брошенный камень дернет больную ногу, не долетев до земли, и вправит ее... или нет... Будь что будет! Я зажмурился и бросил пудовый камень вниз... Раздался хруст в колене, страшная боль пронзила все тело, и сильным рывком за ногу меня сорвало со скалы и швырнуло вниз... Даже теперь, спустя много лет, я не могу без содрогания вспоминать об этих ужасных минутах самолечения!

Упал я на мягкую землю, а не на камни, как ожидал. Сознание работало ясно. Но я лежал и боялся пошевелиться: а вдруг все эти мучения напрасны и вывихнутую ногу не удалось вправить? Прошло порядочно времени. Становилось все холодней. Боль как будто стала меньше или образовалась привычка к ней. Нужно попробовать встать. К моему удивлению и радости, на этот раз удалось встать на ноги без всякого труда и мучений. Опираясь на винчестер и стиснув зубы от боли, я сделал несколько шагов, быстро переставляя здоровую ногу, как это делают хромые лошади. «Лечение» оказалось не напрасным. Можно было брести по тропе, опираясь на винчестер, как на костыль.

У первого же ручья я долго пил, смочил горящую голову, сделал мокрую повязку на колено и опять потащился дальше.

Это был ужасный, мучительный путь. Он тянулся целую вечность. В особенности трудно было на подъеме в кедровнике и на перевале. Пришлось ползти, царапая в кровь лицо и руки о торчащие сухие сучья. Подниматься можно было только на одной правой ноге, и под конец ее колено стало «самовольно» подгибаться от перенапряжения.

Зато спускаться было легче. По ту сторону перевала еще сохранился зимний снег, и я, сидя, скользил по нему не менее полукилометра, дав отдохнуть правой ноге. Но, когда снег кончился, начался опять такой же мучительный подъем на предпоследний перевал.

Только в три часа ночи я добрался до палатки, смазал йодом раны, заполз в спальный мешок и мгновенно уснул.

Проснулся я в час дня. Все тело ныло, особенно болела нога. Насильно съев половину пресной лепешки, я с наслаждением напился холодного чая. Часа через два опять уснул и проспал до следующего утра.

Все тело горело. Весь день пил только холодный чай. Вероятно, была большая температура. Есть не хотелось. Несколько раз массировал руками больное колено; по-прежнему оно выглядело страшно. В море опять шумит шторм, и по палатке хлещет дождь. Что, если охотники выехали из Бичевника и шторм захватил их в океане?

На следующий день опухоль на колене заметно спала. Я попробовал встать, это удалось сделать без труда. Впервые за эти дни захотелось есть.

Еще через день я уже свободно бродил около палатки, правда сильно прихрамывая и опираясь на весло. Шторм не стихал. Охотников не было. Так прошло еще двое суток, и от опухоли не осталось и следа. Теперь можно было ходить без подпорки, слегка только прихрамывая.

Шторм ночью стих. Но море шумело высокими волнами. Все заволокло туманом. И, несмотря на это, охотники приехали. Я обрадовался мрачному Пиотровичу с такой искренностью, что он даже улыбнулся, пробурчав:

— Так варнаков и не дождались. Перевернуло их штормом, чево ли? Язви их...

Иванов «перевел» мне эту фразу: сейнера они не дождались. Упаковали свою добычу, все подготовили к отправке и оставили ждать судно своего третьего товарища, а сами приплыли ко мне ловить сивучат.

К вечеру волны совсем утихли, и с утра мы решили ехать в шлюпке к лежбищу. Я не сказал охотникам о своем приключении. Но Иванов заметил мое прихрамывание, однако или не придал этому значения, или постеснялся спросить.

Утром впервые я увидел океан совершенно спокойным, почти как озеро. Мы уселись в шлюпку и всего за полтора часа доехали до лежбища, часто сменяясь на веслах и нажимая вовсю.

В крохотном заливчике поднимался дымок костра, белела палатка охотников Шемяченского колхоза и была привязана шлюпка. Мы застали их за утренним завтраком. Они удивились, увидав нас. По их словам, сивучата стали появляться на соседних лежбищах начиная с 20 июня, и они думали, что мы уже произвели отлов и уехали. Приплыли они вчера вечером и убили несколько самцов с края лежбища, случайно не затронув основного стада. Очень много они видели на воде и на берегу трупов новорожденных сивучат — жертв шторма. Волнами беспомощных сивучат смывало с берега и разбивало о камни.

Они охотно согласились помочь нам. «Вот кого надо было бы нанять для отлова», — с грустью подумал я...

Когда две шлюпки полным ходом вылетели из-за мыса, среди сивучей началась невероятная паника. Они с шумом бросились в море, поднимая каскады воды.

Самки, которые занимались до этого кормлением детенышей, с испуганным ревом метались по камням. Детеныши еще не умели плавать и, жалобно блея, как барашки, расползлись в разные стороны. Самки хватали их за шиворот и перетаскивали с места на место. Но страх перед людьми пересилил материнскую привязанность, и вскоре камни очистились от сивучей. Остались одни ползающие темные детеныши. Матери плавали тут же, у берега, высоко выставив из воды головы и с ужасом глядя на то, что происходит с их детьми. Их жалобный рев теперь заглушал басы самцов.

Начался ветер. Высадиться на берег было очень трудно. Волны, хотя еще и небольшие, все же могли легко разбить шлюпки о камни. Надо было в промежутке между двумя волнами успеть выскочить на камни, но при этом не поскользнуться на их жирной поверхности, покрытой испражнениями сивучей. Камни лежбища были отшлифованы сивучами за многие века пользования ими этим местом.

Выскочив на берег, мы бросились ловить сивучат, заталкивая каждого В отдельный мешок. Новорожденные сивучата оказывали яростное сопротивление.

Они мертвой хваткой повисали на унтах и ватных брюках, а если такой «ребенок», до полутора пудов весом, хватался за мешок, то приходилось заталкивать сивучонка вместе с мешком в другой мешок, потому что оторвать его было невозможно.

Общими силами удалось поймать пятнадцать сивучат. Хорошо, что нам помогли колхозники. Ветер все усиливался, и оставаться шлюпкам в этом месте больше нельзя было ни минуты: их могло разбить о камни, и тогда они пригодились бы только на дрова, чтобы вскипятить чай.

Сивучат можно было наловить сколько угодно, но с большим количеством мне трудно было бы справиться с прокормом и перевозкой. Могло не хватить и молочного порошка. Жадность при отлове может погубить все дело.

И вот с попутным ветром мы запрыгали по волнам обратно. Прямо не верилось, что так легко удалось выполнить, казалось, непосильное дело! Весь отлов был закончен за полчаса. С ног до головы мы были забрызганы зловонной мочой и калом сивучат. Это было их единственной защитой от врагов.

С парусом мы за час домчались к своей бухте и вытряхнули сивучат из мешков в приготовленную для них загородку. Но один из них был мертвым. Оказывается, прорезая мешки для поступления воздуха, мы пропустили один и сивучонок задохнулся в неразрезанном мешке.

Утром начались новые переживания. Сивучата наотрез отказались от молока. Они выплевывали его, какое бы оно ни было — вареное, сырое или с сахаром. За весь день так и не удалось их накормить.

— Утрось будут жрать, — утешал Пиотрович, укладываясь спать.

Ему что, он получит свои деньги. А что, если эти упрямцы подохнут голодной смертью? Кто мне поверит в Москве, что я столько выстрадал из-за них, если вернусь с пустыми руками, выбросив двадцать пять тысяч рублей на ветер?

Предсказания Пиотровича не сбылись. Утром сивучата по-прежнему отказывались от молока. Нужно было накормить во что бы то ни стало этих несчастных животных. Утром впервые за много дней я посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся: обросший, исхудавший, с мутными глазами и отеками под ними в палец толщиной — я не узнал сам себя. Вся одежда пропитана морской водой и перепачкана сивучатами. Руки искусаны, пальцы едва гнутся...

Растворив молочный порошок и подогрев молоко, мы втроем наваливались на каждого сивучонка но очереди. Пиотрович садился верхом и держал. Иванов поднимал вверх голову, и я совал в рот соску, сшитую из кожи сивуча. Чтобы челюсти не закрывались, пришлось затолкать в рот палочку. Таким путем удавалось насильно вливать в желудок упрямцам по нескольку глотков молока, но две трети его сивучата выплевывали нам в лицо и на одежду. Несколько часов длилось это «кормление». На шеи сивучат я повесил бирки с номерами, чтобы не путать и не пропустить покормить которого-нибудь из них.

С вечера мы уложили вещи и на следующий день решили ехать с сивучатами в бухту Бичевник.

Я почти не спал всю ночь. Нервы расшатались, и мысль, что сивучата сдохнут в пути, не давала мне покоя. Ведь до Москвы нужно было проехать почти половину земного шара.

Встали мы на рассвете и опять дружно навалились на сивучат. На этот раз они оказали нам еще более яростное сопротивление. Только через три часа, совершенно измученные и перепачканные, мы закончили кормление и начали грузиться, по скользким камням после полного отлива таская на себе груз метров за триста.

Как назло, подул ветер и поднялась волна. Небольшая шлюпка глубоко осела, тяжело нагруженная. Но Пиотрович изрек: «Айда!» —и мы выехали из бухты в океан на большую волну.

Только теперь я узнал, как ужасно плыть в крохотной груженой шлюпке, взлетая на гребни волн и падая вниз с замиранием сердца.

Около пяти часов мы играли со смертью и были на волосок от нее. Глубоко сидящую шлюпку то и дело заливало верхушками волн, она тяжелела еще больше, и я непрерывно отливал воду. Сивучата кричали, рвались из мешков в прорезанные для воздуха дыры и мешали работать. Даже невозмутимый Пиотрович нервничал и «разговорился» — он осыпал руганью сивучат, меня и себя за то, что он связался с этим «грязным делом».

А встречный ветер все крепчал, волны делались больше, и шлюпка едва ползла.

Через шесть часов после отъезда, совершенно обессиленные, мы добрались до бухты Бичевник. Там никого не было. Значит, сейнер все-таки зашел в бухту и увез добычу охотников. Это сразу их успокоило и до сумерек, без отдыха и пищи, мы опять возились с сивучатами, устраивая их на новом месте и вливая каждому из них по несколько глотков теплого молока. Только в темноте натянули палатку и забрались в спальные мешки. Мысли путались от смертельной усталости, и до моего сознания едва дошел смысл слов, сказанных Ивановым:

— Не завидую я вашей работе, Анатолий Макарович. Я бы ни за какие деньги не согласился...

Ночью я проснулся и до утра больше не мог уснуть. На рассвете я вышел из палатки посмотреть, как себя чувствуют сивучата в загородке. Один из них спокойно плавал у берега. Каким-то образом он вырвался ночью, но не уплывал от других. Я поймал его, вымокнув в холодной воде до пояса, и с трудом унес в загородку. Он радостно завизжал, оказавшись среди сивучат.

В полутьме рассвета мне показалось, что два сивучонка подозрительно неподвижны. Я потрогал их рукой. Сивучата были мертвы. Конечно, они погибли от голода, и нет больше сомнений, что такая же судьба ожидает остальных. Ясно, что молочный порошок — это не корм для них...

Сильнейший нервный припадок вдруг охватил меня, и я зарыдал, как ребенок, не в силах остановиться. Мне было стыдно себя, боялся, что услышат охотники, но еще долго не мог успокоиться. Это случилось со мной впервые в жизни.

Целый час я мокрый бродил по берегу. Оказывается, волны прибоя взвинчивают нервы, когда находишься на них, но они же и успокаивают, когда ходишь по берегу...

Утром мы опять навалились на сивучат, и нас ждал успех! Некоторые выпили по десять-пятнадцать глотков. Они начали привыкать. Но большинству пришлось насильно вливать в желудок хотя бы по несколько глотков. Появилась слабая надежда на успех. В первый раз я позавтракал с аппетитом вместе с охотниками. На море опять начинался шторм. Все небо обложили свинцовые тучи. Ветер все усиливался. Решили, что Иванов завтра с утра пойдет пешком в Петропавловск нанимать катер. Рассчитывать, что случайно в бухту Бичевник зайдет какое-нибудь судно, было безрассудно. Можно было прождать до зимы и погубить сивучат. Но как радуешься лучу солнца, блеснувшему из-за туч после долгого ненастья, так и я закричал от восторга, выглянув случайно из палатки: полным ходом в бухту влетел сейнер «Айвачи» спасаясь от шторма, и загремел якорной цепью недалеко от нас, повернувшись носом к ветру.

Через час мы были уже на палубе. Судно сделало за это время три рейса и сейчас возвращалось в Петропавловск, груженное рыбой.

До темноты под проливным дождем мы перегружались на «Айвачи» вместе со шлюпкой.

За ночь шторм стих, и «Айвачи» отправился в Петропавловск, хотя океан все еще бушевал. Но я чувствовал себя в трюме на верху блаженства. Впрочем, мое настроение было быстро омрачено гибелью еще двух сивучат. Это были те самые, которые упорно выплевывали все эти дни молоко. Конечно, они погибли от голода. Но зато с оставшимися в живых все меньше приходилось возиться. Еще через сутки, уже в Петропавловске, они с жадностью сами сосали соски, довольно урча, как медвежата. Я теперь боялся другого — как бы не обкормить их. Когда я уезжал из Петропавловска на пароходе «Ильич», то был твердо убежден, что довезу до Москвы моих малышей.

И странное дело, я сразу же поймал себя на том, что думал, как на будущий год приеду прямо в бухту Озерную к 20 июня и буду ловить сивучат, оставляя только тех, которые быстро научатся сосать. Безнадежных упрямцев надо будет отвозить обратно и выпускать на лежбище. Только хорошо приучив к молоку на месте десятка два сивучат, можно отправляться с ними в путь...

Но ведь я дал себе слово, что в этом году последний раз в жизни работал по отлову диких животных? Разве не я это твердо решил, когда лежал в палатке с опухшим коленом? Впрочем, такие обещания я давал себе уже в Киргизии и в Казахстане... И вот не скрылись еще берега Камчатки, а план отлова сивучат на будущий год уже появился в голове!

«Горбатого могила исправит» — говорит русская пословица. Видимо, она предназначена как раз для меня!