Яков с Еленой закрылись в своей избе.

Присланный сыном подарок — конфеты для матери и сдобные городские сушки отцу, а пуще всего слова Николашки о том, чтобы родители поскорее бросали свою Глыбуху, перебирались обратно в совхоз, — не порадовали их, вызвали только лишнее раздражение, особенно у Елены.

Сын, как видно, совсем свихнулся. Думали, он вернется со службы поумневшим, а вышло наоборот: еще когда учился в школе, жил в городском интернате, тайком от них вступил в комсомол, а теперь окончательно стал идейным. Ему добро наживать, видишь ли, ни к чему. Главное, что ему, кандидату партии, надо, это «быть полезным в труде для всего народа…»

— Ох, и дурак! — Елена вытрясла гостинцы на стол, швырнула пестерь Николки в угол. — Будет время, спохватится, сам сюда прибежит: «Примите, мама с батей, ошибся я в этом деле, без ваших достатков, без помощи пропаду!» Да только так просто оно не будет: хочешь добра, уходи от своих идейных. Зуевым, верно, не привыкать к нужде, оттого они и идейные. А нам, Долбановым, без большого добра не жить. Помяни мое слово, — сердито, будто и он виноват в нерасчетливом поведении сына, повернулась она к Якову, — Колька опамятуется. Как женится на зуевской бесприданнице Соньке, да как пойдут у них голопузые один за другим, сразу вспомнит об мамке. Нужда прижмет — прибежит! Не то что в Глыбуху, а куда и подальше, лишь бы добра побольше.

— Хм, да… однако теперь уж навряд ли, — не очень решительно, все же оспорил Яков. — Соньку на это не повернешь: зуевская порода. Она скорее Кольку к себе повернет.

— И чего далась ему эта Сонька? Будто на свете и девок ладнее нет.

Предстоящее родство не радовало Елену. Не те это люди, Зуевы, чтобы хотелось породниться с ними. Не только родства, а и дружбы не может быть. Какая тут дружба, если о том, чтобы в доме был крепкий достаток, у Зуевых сроду забот не было? Как жили в Глыбухе голота-голотой, так и в совхозе живут, не думая о достатке. Блаженные, маломысленные, как и дед их Онисим. Тот наловит, бывало, с десяток карасей на озере за деревней или с пяток язей на реке и рад до смерти, больше ему ничего и не надо. Голы-босы росли, а шуму и смеху в избе, будто добра в их избе полным-полно!

Теперь вон и Колька присох к их семье. Жениться задумал. Зовет на свадьбу. А что в той свадьбе? Неужто не видит, в какую семью идет? Что у них есть, идейных, должен соображать? Ан нет, повело туда. И мать с отцом все время в совхоз зовет: там, мол, радио и кино, и охоты с рыбалкой не меньше, полный комфорт…

Выходит, сын и не сын. Такой же, как зуевские ребята. Взять вон хоть Виктора… Тоже еще — студент! Бормочет о том, что жить, мол, надо для счастья народов, трудиться на государство… значит, на неизвестного дядю. И в том, мол, главная цель. Тьфу ты, чертово семя! Говорят об этом по радио и в газетах, долбят насчет коммунизма, а малоумки, вроде нашего Кольки, им верят.

— Зуевы сбили его с пути! — упрямо и раздраженно твердила Елена, поглядывая в окно, за которым виднелась зуевская изба с сидящим на крылечке дедом. — Теперь вон в Соньку влюбился. А парень, когда влюбленный, пойдет за девкой хоть на край света. Век им этого не прощу! У матери сына отнять… да за это мало со свету сжить!

Тонкогубая, кареглазая, с крепко сбитым жилистым телом моложавой, в полной силе смазливой бабы, она была в такие минуты похожа на волевого, задиристого парня — из тех заводил, которые готовы сделать на глазах у друзей такое, на что другой вовек не решится. И именно такая, деятельная и злая, она особенно нравилась Якову. Исподлобья оглядывая ее, он чувствовал, как все в нем, сытом, хорошо обихоженном мужике, начинает привычно тянуться к ней, как вместо мыслей о Кольке и Зуевых сладко и властно вызревает и толкает к бабе только одно желанье — прямолинейное и требовательное, как приказ.

Ан, не до этого нынче: там за избой — нечаянные соседи. Принес их бес. Теперь не знаешь, чем и заняться. Надо бы то и это, да как бы не навести приезжих на подозрение. Онисим — еще туда-сюда, ничего не заметит. А вот Виктор… глазастый, наянливый парень. Так вокруг и сверлит глазами. Одна надежда, что нынче же к вечеру уедет назад в совхоз. Значит, этой же ночью надо как-нибудь незаметно убрать из их погреба схороненные там бочки с запретной рыбой. Свой-то погреб давно уже набит не только ящиками да бочками, а и разными банками-склянками, корзинками да пестерями с соленьями, вареньями из клюквы, брусники, кислицы, малины с морошкой со всем, что можно было собрать, дотащить до дома и спрятать про черный день в этой богатой дарами, покинутой односельчанами тайге.

Добытое и спрятанное, оно теперь стало радостью и надеждой. Лежит в потайных местах нерушимо. А тайга дает новую прибыль — рыбу и мясо, ягоды и грибы, лечебные травы. Все это вовремя надо брать и тащить в избу: все пригодится. Идет на нерест осенняя семга — бери, да только не попадайся. Лось влез в петлю рогатой башкой — бери: это целая бочка мяса.

С тарой бывает, конечно, сложно: сколько тары ни будь, а все не хватает. Однако и тут есть выход: когда везешь соленую рыбу в город, кладовщик за десяток свеженьких хариусов охотно отдаст одну, а то и пару порожних бочек. Да вертолетчикам, развозящим геологов-изыскателей по всей тайге, дашь свежей рыбы в обмен на горючее для моторки.

Рыбка — она выручает. С рыбкой — не пропадешь. Значит, бери и бери, набивай погреба до отказа. Одни только изыскатели да туристы, изголодавшись в походах, готовы отдать за рыбу кто сапоги, кто плащ или свитер, а кто и бинокль или что-нибудь в этом роде. Тоже не плохо: когда надоест здесь ишачить, переберемся с Еленой в город, каждая эта вещь будет стоить хороших денег. Главное — не теряйся, бери, пока можно брать!

И Яков с Еленой брали. Когда в их погребе и в сарае не осталось свободного места, они расчистили и набили снегом погреба соседей — Зуевых и Безродных. Теперь придется ухетывать погреба Сырловых и Казанковых на дальнем конце деревни. От бывших односельчан только и остались эти вот погреба: избы с сараями Яков давно уже разобрал для расширения своей усадьбы, утепления коровника и конюшни, а частью на дрова.

«Иметь такой дом с богатой усадьбой здесь и не снилось в былое время ни одному из соседей! — самодовольно прикидывал теперь Яков, не очень вслушиваясь в то, о чем раздраженно говорит обиженная бедным гостинцем и настойчивыми советами сына Елена. — Что там ни говори, а ловко она придумала: податься из совхоза назад в деревню, устроиться здесь рыбаком от потребсоюза. При уме тут, и верно, можно нажить такое добро, которого хватит до самой смерти. Умная у меня баба. Ловкая баба… С такой оборотистой да любомудрой не пропадешь!»

С чем-то похожим на нежность, если она еще была в его сердце, он время от времени взглядывал на порозовевшую от злости жену и молчал: похмелье еще мутило. Да и душно в избе. Надо выйти на волю.

Прихватив с собой одну из присланных Николкой пшеничных сушек, он вышел на крыльцо. И сразу насторожился: из-за реки, со стороны далекого города послышался хорошо знакомый перестук мотора. Это шел на Глыбуху пока еще невидимый вертолет, выбивая над темными вершинами тайги сухую деревянную трель, и будто катя этот звук перед собой, как пустой бочонок. Через две-три минуты он покажется над грядой лесного высокого берега…

Кто же это летит сюда в воскресенье? Кто-то явно из городских. Может, по срочной надобности в рыбе? Кому-то свеженькой захотелось? А может, и кто-нибудь по своим делам. Мало ли их теперь, шастающих по тайге в поисках нефти с газом да сланцев с разными там металлами. Нынче в тайге, как на большом базаре.

Между тем темная точка отчетливо обозначилась над вершинами заречной тайги, приобрела очертания стрекозы и стала снижаться. Звук мотора окреп, пошел во все стороны над рекой и вскоре повис за овражком над луговиной, где обычно садились при надобности вертолеты. Возбужденные им, загремели цепями и забрехали собаки. Мерин Лысый, натужливо вскидывая передние ноги в веревочных путах, отбежал поближе к усадьбе. Даже равнодушная ко всему корова прервала ленивую жвачку, повернула мохнатую морду в сторону вертолета.

Но вот рев мотора сменился глухим, постепенно стихающим тяжким вздохом. Лопасти перестали крутиться. Из чрева машины выпрыгнул хорошо знакомый Якову механик Серков.

Уже догадываясь, зачем прилетел этот парень, Яков опасливо посмотрел туда, где Виктор Зуев, хоронясь за кустом, наладился ловить в проводку язей, жирующих в размытом рекой узком желобе возле самого берега.

«Вот незадача, — подумалось мужику. — Зачем сюда прикатил Серков — хорошо известно. А то, что тут Зуевы, сразу меняет дело: при них ни-ни…. разумнее воздержаться. Потому и встречать Серкова не буду. Нынче об рыбе и разговору с ним нет».