Хлоп! Хлоп!

Эти звуки не походили на выстрелы; скорее, они прозвучали сухим коротким тявканьем, повторившимся дважды. Две крупных черноголовых чайки упали, одна за другой, в море и остались покачиваться на волнах с широко раскинутыми крыльями.

Рапси, главный помощник капитана, ласково погладил свой ремингтон, словно благодаря его за два удачных выстрела.

Я не одобряю подобное убийство. Эти черноголовые чайки — великолепные птицы, отличные летуны, и за ними так приятно наблюдать, когда они описывают плавные круги в невероятно синем небе Антильских островов.

Дело в том, что Рапси поклялся, что не оставит в небе Карибского моря ни одной чайки этого вида, так как он должен отомстить им.

Он мстит им за кусаку, и история заслуживает того, чтобы быть рассказанной.

Примерно где-то между Кюрасао и Бонэром тонкие нитевидные черви сделали нашу питьевую воду непригодной для употребления, и нам нужно было запастись свежей водой.

Мы с Рапси высадились на небольшой безлюдный островок, где надеялись найти чистую воду.

Мы наполнили бочки и уже собирались возвращаться на наш китобоец, когда Рапси воскликнул от удивления, указав мне пальцем на странное создание, ковылявшее неподалеку от нас по пляжу.

— Провалиться мне на этом месте, если это не краб-тигр! — провозгласил он.

Он был прав, это была одна из редчайших разновидностей крабов в оранжевом панцире с правильными темными полосками. За него охотно платят хорошие деньги, если его удается доставить живым в Соединенные Штаты.

— Десять долларов, — сказал я. — Если повезет, пятнадцать.

— Не имеет значения для меня, я не собираюсь его продавать. К тому же он стоит гораздо больше, если его использовать со смыслом!

У краба были чудовищные клешни, но Рапси так ловко схватил его, что крабу не удалось ими воспользоваться.

Когда мы вернулись на судно, Рапси выпустил его погулять. Краб осторожно бродил по палубе, словно исследуя свое новое место обитания.

Должен признаться, что на нашей старой калоше уже давно поселились большие голубые крысы, причинявшие массу неприятностей.

В этот момент одна из них грелась на солнце у основания лебедки.

Мы увидели, как краб осторожно скользнул между витками троса и внезапно молнией кинулся на грызуна.

Через пару секунд голова крысы взлетела в воздух, а хвост и части ее тела разлетелись во все стороны.

— Браво, крысобой! — крикнул Арнольд, наш капитан. — Двойную порцию рома… Впрочем, всего, что он пожелает!

Разумеется, краб-тигр отвернулся от рома, но с удовольствием расправился с куском говядины, показав при этом манеры настоящего джентльмена за столом.

— Готов поставить галлон рома против понюшки табака, что через неделю на судне не останется ни одной крысы! — заявил Рапси.

И он был прав. Поскольку он был большим юмористом, он внес краба-тигра в судовую роль под именем «Кусака» в должности «убийца всякой мерзости».

И краб заслужил подобное отношение к себе, потому что краб, уничтожив крыс, взялся за тараканов, обожавших наш рис и сушеный горох.

Забавное это все же создание — краб-тигр с островов Карибского моря! Он невероятно умен и легко поддается дрессировке.

Очевидно, Кусака воспринял Рапси в качестве хозяина и друга.

Когда Рапси предлагал ему поприветствовать зрителей, краб поднимался на задних ножках, словно собачонка, и размахивал клешнями.

Он умел считать до пяти.

— Три! — командовал Рапси, и Кусака тут же три раза щелкал своими клешнями.

— Попрошу приветствовать Кусаку! — говорил Рапси.

Публика начинала аплодировать, а Кусака щелкал клешнями, имитируя аплодисменты.

— В Новом Орлеане тебе дадут не меньше пятидесяти долларов за этого краба, — говорил Арнольд.

— Даже если мне предложат тысячу, я не отдам его! — отвечал Рапси.

Однажды утром на широте Бонэра, когда Кусака гулял на палубе, большая черноголовая чайка, кружившаяся над судном, спикировала, словно истребитель, на краба. Мы услышали хруст и увидели, как Кусака с раздробленным железным клювом панцирем жалко подвигал лапками и испустил дух.

Бац! Бац!

Рапси достает блокнот, делает в нем пометки и считает.

— Семьдесят четыре! — произносит он радостно, и в его голосе чувствуется злорадство.