В это время улица Труа Трефль в Линленхэме была одной из самых длинных. Несмотря на некоторое однообразие, она высоко ценилась любителями старой архитектуры за многочисленные столетние фасады. К сожалению, недостаточно хозяйственные коммунальные власти позволяли им разрушаться, не заботясь о реставрации замечательных памятников архитектуры.

Знатоки старинной архитектуры, не колеблясь, признали бы самым красивым здание, на гребне крыши которого находился флюгер в виде парусного судна. Но само здание было таким дряхлым, его облик был таким унылым, что так называемые знатоки отворачивались после первого же взгляда, задаваясь вопросом, как можно было довести до такой стадии разрушения эту жемчужину старинной архитектуры.

Ставни из черного дуба на окнах, потрескавшиеся и щелястые, едва держались на ржавых петлях и не защищали оконные стекла, впрочем, уже давно выбитые.

Северо-западный ветер мог стараться, сколько угодно, фрегат оставался неподвижным на ржавой оси, постоянно указывая своим бушпритом одно и то же направление. Дверной порог был сильно изношен, и в поднимавшейся к дверям крутой высокой лестнице отсутствовала верхняя ступенька, что заставляло визитера — буде такой находился — проявлять чудеса акробатики.

Но давно никто не пытался подергать ржавую цепочку звонка или постучать фигурным молотком в источенную древоточцами дверь.

Изредка, обычно в сумерки, преимущественно в пасмурную дождливую погоду, дверь, усеянная шляпками гвоздей, открывалась, чтобы пропустить сгорбившегося мужчину, передвигавшегося по улице неуверенными шагами, со взглядом, опущенным на землю под ногами. Он заходил в жалкую булочную, освещавшуюся тусклой масляной лампой, чтобы купить хлеб из смеси ржаной и пшеничной муки. Потом в соседних лавчонках, таких же убогих, он покупал всегда одну и ту же еду: копченую селедку, кусок дешевого сыра и луковицу. Раз в месяц к этим покупкам добавлялось полфунта дешевого табака. Обитатели Линденхэма провожали его взглядом, в котором жалость смешивалась с уважением, потому что это был граф Бодуэн де Вестенроде. А благородный человек всегда остается благородным, даже если он одет в потрепанный редингот и туфли, зачерпывающие дождевую воду из лужи отставшей подошвой, словно уличная собака языком. Только коммунальный секретарь мог бы подтвердить, что граф принадлежал к фламандской аристократической семье, к сожалению, давно угасшей, и что он переехал в наш город из Руана много лет назад, чтобы вступить во владение домом с фрегатом, доставшимся ему по наследству от дальнего родственника, шевалье Жиля де Кейзера.

Соседи знали только то, что он никого не принимал, никого сам не посещал и жил очень бедно. При этом он не влезал в долги и никому не причинял неприятностей. Он оплачивал свои налоги в коммунальную кассу столь же пунктуально, как хороший банк. Никто не мог сказать, сколько ему лет, даже коммунальный секретарь, потому что немногие удостоверяющие его личность бумаги не содержали сведения о дате его рождения, дате, о которой, впрочем, власти никогда не считали необходимым поинтересоваться.

Одни были уверены, что он далеко перевалил за семидесятилетний рубеж, другие считали его гораздо более молодым, но рано состарившимся. Постепенно горожане привыкли к его присутствию, к его бедному облику, к ветхости его особняка. И когда общественность начала обсуждать вопрос о его психическом здоровье, а самые грубые даже стали называть его сумасшедшим, через некоторое время о нем оказалось сказанным все, что только можно было сказать, и разговоры о графе прекратились сами собой.

Однажды тихим июльским вечером граф сидел в единственной пригодной для жилья комнате своего архитектурного чуда, заканчивая скромный ужин, состоявший из ломтика хлеба без масла и кусочка высохшего сыра.

Запив еду глотком воды и набив табаком почерневшую трубку, он устроился перед окном, выходившим в сад, из которого можно было увидеть виртуозную пляску мошкары и дикие виражи ласточек.

Он оставался у окна до наступления ночи, когда летучие мыши сменили птиц.

Когда в трубке сгорела последняя крошка табака, граф встал и, после некоторого колебания, зажег свечку за четыре су. Потом он открыл дверцу углового шкафа и достал письменный прибор, давно вышедший из моды, но способный вызвать зависть у собирателя древностей.

Шкафчик был заполнен пыльными, пожелтевшими бумагами, в которых граф долго копался. В конце концов он обнаружил то, что искал: дагерротип с изображением дамы, одетой по моде 1840 года.

Некоторое время он с волнением рассматривал фотографию; в неверном свете свечи он с трудом разобрал тонкую строчку выцветшей надписи.

«Аделаида Матильда Мария-Антуанетта де Вестенроде, урожденная Поре де Блоссевиль», — прочитал он вполголоса.

— Моя дорогая бабушка, — с почтением произнес он. Похоже, он привык разговаривать с самим собой, ведь в длинных монологах такого одинокого человека, как он, нет ничего необычного.

— Отец часто рассказывал мне о том, как семья Блоссевилей попала во Фландрию. Эти французские аристократы были убежденными роялистами. На протяжении ста дней после возвращения Наполеона с острова Эльба они, не колеблясь, последовали за Луи XVIII в Гент.

Они нашли убежище у графа де Вестенроде, а когда 8 июля 1815 года король Франции вернулся в Париж, малышка Аделаида де Блоссевиль, которой было всего десять лет, осталась в семье гентских друзей ее семьи. Через шесть лет она вышла замуж за старшего сына графа де Вестенроде… Моего деда…

Он нежно погладил пожелтевшую фотографию.

— Какой милой дамой были вы, бабушка! Такой спокойной, такой мудрой! Я мог часами находиться возле вас, не говоря ни слова и чувствуя себя глубоко счастливым…

Он помрачнел, и печальный свет залил его лицо.

— Перед смертью вы передали мне шкатулку, в которой лежали старая книга и камень. Он попал к вам издалека, из Гренландии, где умер ваш двоюродный брат и друг детства, знаменитый французский мореплаватель Жюльен де Блоссевиль. Передал вам шкатулку один из членов его команды. Я знаю, что в находившихся в ней двух предметах, казалось бы не имеющих никакой ценности, содержится страшная тайна, которую отныне должны были хранить члены семейства Блоссевилей.

Увы, бабушка, у меня украли эти предметы! Несмотря на то что они были спрятаны в месте, недоступном для воров. Кто мог догадаться о тайне, заключенной в этой книге и этом камне в нашем маленьком городке, таком банальном, как Линденхэм! Только такой человек, как этот гениальный мерзавец Пранжье! Да обрушатся все несчастья на этого высокомерного типа!

Я совершенно случайно узнал, что он недавно приобрел судно, получившее название «Дорус Бонте», и бросился к тайнику. Мои сокровища исчезли!

Граф выдвинул секретный ящичек, в котором открылось множество стопок луидоров.

— Это золото французских эмигрантов, но я никогда не смог установить его законных обладателей! Мои поиски, сопровождавшиеся сожалениями и угрызениями совести, продолжались много лет. А теперь… То, как я собираюсь использовать это золото, возможно, сотрет тяжелый грех, превративший меня в дряхлого старика. Как вы считаете, бабушка?

В комнату через разбитое окно проник и распространился тонкий аромат ломоноса. В далеком лесочке принялся пробовать голос соловей.

— Это и будет ваш ответ, бабушка?

Нет, ответом оказался приглушенный звонок, раздавшийся в коридоре ветхого особняка.

Граф Бодуэн даже вздрогнул от неожиданности.

— Звонок входной двери!.. Боже мой! Сколько лет я не слышал его!

Неуверенными шагами он пересек столовую и прошел коридором.

— Кто там?

— Человек, который хочет вам добра! Откройте!

— Я предпочел бы, чтобы сначала вы назвали себя, — сказал граф.

Неизвестный ночной посетитель некоторое время молчал, очевидно, обдумывая ответ.

— Мое имя Тейрлинк, Ивон Тейрлинк. Оно говорит вам что-нибудь?

— Нет, не говорит ничего!

— А имя Ансельм Лемуэн?

Граф де Вестенроде вскрикнул от неожиданности и поспешно отворил дверь. В дверном проеме вырисовывался силуэт высокого широкоплечего мужчины. Коротким движением он снял шляпу.

— Я могу войти?

Не говоря ни слова, граф схватил гостя за руку и поспешно провел его в столовую.

— Значит, вас прислал Ансельм Лемуэн? — спросил он дрогнувшим голосом, усадив гостя в единственное уцелевшее в помещении кресло. — Значит, Ансельм Лемуэн еще жив?

— Ему сейчас восемьдесят два года или даже немного больше. Но это, как и прежде, человек из высококачественной стали, способный выпивать пинту бренди каждый день, который ему дарит Всевышний.

— Как вы познакомились с ним?

— Мне не нужно было с ним знакомиться — это мой дед!

— Значит, вы фламандец!

— К тому же гражданин Гента! Но что в этом удивительного? Моя мать вышла замуж за Криса Тейрлинка, капитана судна «Прекрасная француженка», имевшего на тот момент в качестве порта приписки Руан. А моя мать была дочерью старого Ансельма.

— Руан! — пробормотал граф Бодуэн, постепенно приходящий в себя от потрясения.

Ивон Тейрлинк продолжил поражать слушателей неожиданными новостями:

— Несколько дней назад один из членов коммунальной администрации Руана посетил моего деда и сообщил ему, что им интересовался гражданин Линденхэма, города во Фландрии.

— Черт возьми, ничего не понимаю! — возмутился дед. — Лучше скажите мне, где находится этот Линденхэм?

Чиновник ответил, что он получил телеграмму с просьбой предоставить информацию от некоего графа де Вестенроде.

— Постойте, — задумался дед. — Вестенроде… Кажется, это имя мне знакомо. — Немного подумав, он неожиданно выругался, потом схватил чиновника за воротник и приказал немедленно отправить мне телеграмму следующего содержания:

«Немедленно приезжай!»

Поскольку я уволился с работы три недели назад, я решил, что вполне могу потратить немного времени на прихоти деда. Но тот не дал мне ни минуты на передышку.

— Я нужен графу де Вестенроде! — рявкнул он. — Надеюсь, ты помнишь, что одна из дочерей Блоссевиля вышла замуж за некоего Вестенроде?

Когда я сказал ему, что не имею понятия об этом событии, он принялся осыпать меня ругательствами. Он не понимал, как можно быть таким тупым, что даже не слышать об этом браке?

— Немедленно отправляйся в Линденхэм, даже если он находится в Антарктиде! — продолжал громыхать дед. — И сделай все, что тебе прикажет сделать Вестенроде, даже если тебе придется спуститься в ад, чтобы оторвать хвост у дьявола!

Те, кто знаком с дедом Ансельмом, знают, что спорить с ним бесполезно, когда он что-то задумал. Поэтому я и оказался у вас. Мне действительно придется спускаться в ад? — поинтересовался Ивон со смехом.

— Все возможно, — ответил я, пожав плечами.

— Отлично! В этом случая я именно тот, кто вам нужен! Так решил дед. Кстати, вы знакомы с ним?

— Нет. Но моя бабушка часто говорила о нем. Теперь я тоже должен кое-что рассказать вам, если, конечно, это вас интересует. Боюсь только, что рассказ коротким не получится.

— Валяйте, — ответил моряк и устроился поудобнее в своем расшатанном кресле. Потом он набил трубку табаком.

— Кузен моей бабушки Жюльен де Блоссевиль вышел в море в 1833 году из Дюнкерка на бриге «Лийуаз» курсом на север. В соответствии с заданием он должен был наблюдать за французскими рыбаками, ловившими треску в исландских водах, и при необходимости помогать им. Но он прошел дальше к северу, достиг Гренландии и… Там ему удалось сделать крайне важные открытия, которые он не стал держать в тайне. Но ему прежде всего захотелось узнать об обнаруженном как можно больше подробностей.

Перед тем как вернуться к Исландии, он поручил своему подчиненному, наиболее достойному доверия, передать шкатулку моей бабке графине де Вестенроде, урожденной Поре де Блоссевиль, его кузине, которую он очень любил.

От Исландии Жюльен де Блоссевиль снова направился к Гренландии… С тех пор, несмотря на продолжительные поиски, никто никогда не увидел ни его, ни его фрегат «Лийуаз». И моя бабка была уверена, что он стал жертвой тайны, которую пытался раскрыть. Моряка, получившего задание передать послание моей бабке, звали Ансельм Лемуэн, и он жил в Руане.

— Понимаю, — заметил Ивон. — Таким вот образом все и складывается в нечто целое. Да, старина Ансельм по-прежнему живет в Руане. Тем не менее родился он в Дюнкерке, а поэтому гордо называет себя французом из Фландрии. Но, господин граф, нам нужно поговорить о ваших делах и выяснить, чем я могу быть вам полезен.

Их беседа продолжалась более часа, после чего Ивон сделал несколько практических выводов.

— В настоящее время в порту Дюнкерка есть судно, когда-то плававшее под голландским флагом. Сейчас его называют «Тонтон Пип» — это перевод на французский язык его первоначального названия[13]. И, если название и кажется забавным, судно тоже выглядит не совсем обычно. Я думаю, что оно столь же древнее, как и само море. И так же как и море, оно будет существовать вечно. Это шхуна довольно большого водоизмещения для судов этой категории. Житель Брюгге по имени Мартин Списсенс, явно наполовину свихнувшийся, купил его у какого-то английского арматора, когда тот собирался пустить шхуну на дрова.

Но случилось так, что купивший судно Списсенс получил наследство своей старой тетки. Как вы думаете, что он сделал с деньгами? Он всего лишь установил паровой двигатель на свою древнюю калошу. Забавно, не так ли? Когда вы увидите этот парусный пароход, вы схватитесь за живот от смеха. Но когда речь зайдет о его мореходных качествах, то выяснится, что «Тонтон Пип» способен играть с ветрами и издеваться над ураганами. Для Мартина Списсенса существует только север. «Остальная часть Земли меня не интересует», — говорит он. Я не знаю, чем он занимался последние годы. Он, разумеется, не станет продавать свое судно, этого плавающего монстра, но, возможно, согласится на его аренду. Немаловажно, что он имеет в своем распоряжении великолепную команду; я уверен, что он бросится мне на шею, когда я скажу, что готов быть помощником капитана.

Граф де Вестенроде пожал моряку руку.

— Итак, мы договорились, — заключил он. — Я во всем согласен с вами, но давайте не будем терять время. У вас есть жена?

— Да, конечно — это море!

— Я забыл сказать вам, что «Дорус Бонте» раньше носил имя «Ставорен»[14].

Тейрлинк негромко свистнул, замолчал и замер с застывшим взглядом. Потом произнес:

— Капитан Холтема?

— Да, если моя информация надежна.

— Она вполне надежна. Я знаю это судно. Холтема уверен, что этот корабль — лучший среди лучших. Я не согласен с ним. Мне не нравится его бушприт в виде лопатки. С такой реей, если ветер окажется достаточно злобным, что нередко случается на севере, судно приобретает неприятную тенденцию к сильному крену. Конечно, паровой двигатель может нейтрализовать этот крен при условии быстрого изменения скорости вращения винта, а «Ставорен»… Простите, я хочу сказать «Дорус Бонте» на это не способен.

— А команда?

Тейрлинк пожал плечами:

— За исключением второго помощника Пьера Каплара, остальное — это сборище с бору по сосенке. Я не стану утверждать, что они плохие моряки, но, в любом случае, они самые отвратительные негодяи. Что касается Холтемы… Это житель Фрисландии, замкнутый, словно устрица. Я имею в виду, что его трудно заставить разговориться.

На этом собеседники распрощались.

— До встречи! Увидимся в Дюнкерке.

Ивон Тейрлинк обосновался в трактире, где несколько клиентов играли в карты, и заказал солидный обед.

«Я не стал бы клясться, что у глубокого севера нет от меня секретов, — подумал он, — но какого черта! Я же не новичок в этих делах! Я не знаю замыслы графа и не понимаю, почему он хочет преследовать старую калошу Холтемы… Он ничего не объяснил мне, и я ни о чем не стал его спрашивать. Может быть, он просто хочет удостовериться, не перевернулась ли Медвежья гора с ног на голову или не растаяли ли полярные льды!.. Но дедушка Ансельм так захотел, и не может быть и речи не послушаться его… Впрочем, это не мое дело».

В этот момент на столе перед ним оказался удивительно ароматный омлет с ветчиной и огромное блюдо с жареным картофелем. Поэтому Ивон Тейрлинк сразу же забыл про север и сосредоточился на стоявших перед ним яствах.