Мы падали с востока на запад, спускаясь к Луне по обычной изящной пологой дуге. Ради более живописного вида наш пилот отключил освещение в кабине. Пока мы снижались, солнце зашло. Том Рейнеке загораживал обзор, но я, дав глазам привыкнуть, ухитрился выглянуть.

Внизу было темно. Отсутствовал даже свет Земли: «новая» Земля виднелась лишь тонким осколком на восточном небе. Черные тени гор надвигались на нас, вставая из-за западного горизонта.

Рейнеке помалкивал.

Это было что-то новое. Том Рейнеке попытался взять у меня интервью еще до того, как мы взлетели с Аутбек-Филда в Австралии. Примерно в следующем духе. На что это похоже – там, среди летающих гор? В самом ли деле я убил органлеггера при помощи парапсихологических сил? Будучи человеком многих культур – мальчик с фермы в Канзасе, семь лет астероидных разработок, пять лет в полиции ООН, – считаю ли я себя идеальным делегатом Конференции по пересмотру Лунного законодательства? А не буду ли я столь добр, чтобы показать воображаемую руку? И так далее.

Я признал себя либералом и отверг допущение, что являюсь ведущим экспертом Солнечной системы по лунному законодательству, хотя бы потому, что ни разу не был на Луне. После этого я ухитрился заставить его рассказать о себе. Он ни разу не прервался.

Репортер-плоскоземелец был маленьким и пухлым гладко выбритым шатеном, только вступившим в третье десятилетие жизни. Уроженец Австралии, получивший образование в Англии, он никогда не бывал в космосе. Из школы журналистов прямиком угодил на работу в Би-би-си. О себе он порассказал немало. Так молод и уже летит на Луну! Станет свидетелем дискуссии, способной повлиять на всю будущую историю! Он выглядел увлеченным и недалеким. Интересно, скольким более взрослым и опытным журналистам предпочли его кандидатуру.

Но теперь он внезапно замолк. Более того, вдавил пальцы в жесткие пластиковые ручки кресла.

Надвигались черные тени гор Даламбера[32], смахивавшие на поломанные зубы некоего божества, готовые вцепиться в нас.

Мы пролетели низко над горами, почти между вершинами, продолжая снижаться. Теперь ландшафт под нами казался изгрызенным – его почти сплошь покрывали старые и новые метеоритные кратеры. Свечение по курсу превратилось в длинную цепочку освещенных окон: это был западный фасад Хоувстрейдт-Сити. Продолжая замедляться, мы миновали северную часть города и обогнули его. Город выглядел как окаймленный светом квадрат, внутри которого вспыхивали странные отблески: большей частью зеленые, но были и красные, желтые, коричневые.

Корабль завис и сделал посадку к востоку от города, у края кольцевого вала кратера Гримальди. При касании не поднялось и облачка пыли. За последнее столетие здесь опустилось столько кораблей, что всю пыль давно смело.

Том Рейнеке наконец отпустил подлокотники кресла и смог дышать. Он вымученно улыбнулся:

– На минуту струхнул.

– Но ведь вы не испугались по-настоящему? Вы даже не можете представить, какие проблемы возникают при такой посадке.

– Как? Что вы имеете в виду? Я…

– Успокойтесь, это шутка. – Я рассмеялся. – Люди прилуняются уже полтораста лет, и за это время произошли только две аварии.

Мы вежливо выискивали пространство, чтобы облачиться в скафандры.

Если бы Гарнер предупредил меня чуть раньше, я бы обзавелся облегающим скафандром – за счет налогоплательщиков. Но такие скафандры требуют тщательной подгонки, а на это нужно время. Люк Гарнер же дал мне на сборы всего десять дней. Это время я потратил на подготовку к Конференции. Было у меня стойкое подозрение, что Гарнер изначально выбрал для этого задания кого-то другого и его или ее постигла смерть, болезнь или беременность.

Будь что будет: я купил надувной скафандр на деньги по статье расходов. В такие же облачались прочие пассажиры: репортеры и делегаты Конференции.

Когда мы выбрались из люка, нас уже поджидало полдюжины встречающих: жители Луны и Пояса. Я вглядывался сквозь забрала гермошлемов. Тэффи среди них не было. Некоторых я узнал, хотя до того видел их лишь на экране. Один из голосов – жизнерадостный, искренний, с мягким акцентом – тоже был знакомым.

– Добро пожаловать в Хоувстрейдт-Сити, – произнес голос мэра Хоува Уотсона. – По городскому времени вы прибыли к обеду. Надеюсь показать вам тут кое-что до того, как вы завтра начнете работу.

Я без труда отличил его в толпе: лунянин более восьми футов ростом, с видными сквозь забрало шлема редеющими светлыми волосами и сердечной улыбкой. На груди – цветущее ясеневое дерево.

– Комнаты вам уже выделены… и пока я не забыл: командное имя городского компьютера – «Хирон». Он будет настроен на ваши голоса. А представление друг другу отложим, пока не переоденемся, хорошо? – Он повернулся, возглавив шествие.

Итак, Тэффи прийти не смогла. Оставила ли она хоть сообщение… И когда, кстати, я смогу добраться до телефона?

Мы зашагали к огням в нескольких сотнях метров от нас. Лунная пыль не смягчала нашего топота. Мой первый взгляд на Луну не открыл многого. Черная ночь вокруг, сияние над городом. Но небо осталось, каким я его помнил, небом Пояса: сотни тысяч звезд, жестких и ярких, до которых словно можно дотянуться и ощутить их жар. Чтобы усилить впечатление, я отстал. Это сравнимо с возвращением домой.

Среди нас присутствовали поясники, плоскоземельцы и луняне. Отличить нас друг от друга не представляло труда.

Все плоскоземельцы, включая меня, были облачены в надувные скафандры ярких цветов. Скафандры сковывали движения, делая нас неуклюжими. Даже я испытывал трудности.

Еще перед полетом я переговорил с другими делегатами от ООН. Джабез Стоун представлял собой помесь высокого черного африканца и длиннолицего белого жителя Новой Англии. Перед уходом в политику он работал юристом в прокуратуре. Он был делегатом от Генеральной Ассамблеи. Октавия Будрис, представлявшая Совет Безопасности, была несколько полноватой, но подтянутой, с очень белой кожей и черными как смоль волосами. Вполне ощущалось, что эти люди сознают свою власть. На Земле они шествовали как правители. Здесь же…

…их достоинство страдало. Будрис подпрыгивала как большой резиновый мяч. Стоун боролся с пониженной гравитацией, волоча ноги. Эти двое качались из стороны в сторону, натыкались друг на друга. Я слышал в наушниках их пыхтение.

Поясники приспособились к походке легко. Через шарообразные шлемы можно было различить их гребневидные прически: и у мужчин, и у женщин волосы лежали полоской от лба до основания шеи, а по обе стороны от нее скальп был выбрит. Для защиты от холода лунной ночи они носили серебристые плащи. Под ними – обтягивающие скафандры: многослойная эластичная ткань, пропускающая пот и прилегающая, как слой краски.

Переднюю часть скафандров покрывали светящиеся росписи. Скафандр поясника – его подлинный дом, и он готов потратить состояние на хорошую роспись торса.

Крепкая рыжеволосая женщина в скафандре с золотой расцветкой полиции Пояса была, должно быть, Мэрион Шиффер. На ее торсе был изображен дракон с орлиными когтями, пикирующий на тигра. Широкоплечий и темноволосый Крис Пенцлер носил на груди копию грифона Бонни Далзелл[33], того, что в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке: в основном золотого и бронзового цветов, а в когтях одной из лап зажата покрытая облаками Земля.

Вернувшись на Землю, я забросил свой поясниковый скафандр. Раскраска на его груди изображала огромную, окованную медью дверь, открывающуюся на цветущий мир с двумя солнцами. Мне его недоставало.

Лунян, тоже облаченных в облегающие скафандры, никак нельзя было спутать с поясниками. Рост у них у всех намного превышал два метра. Их костюмы были насыщенно одноцветными, чтобы выделяться на фоне светлого и часто обманчивого лунного ландшафта. Росписи на груди были поменьше, в основном не такого высокого класса, и тяготели к одному преобладающему цвету… так, ясеневое дерево мэра Уотсона было в основном зеленым. Луняне практически не шагали: они взлетали пологими дугами, безо всяких усилий, и это было прекрасное зрелище.

Спустя сто пятьдесят семь лет после первой высадки на Луне можно было поверить, что человечество разделилось на разные виды. Мы составляли три ветви человечества, шагавшие к свету.

Большая часть Хоувстрейдт-Сити располагалась под поверхностью. Светлый квадрат представлял собой только верхушку. Три его стороны являлись жилыми помещениями: я заметил свет, пробивавшийся через окна. Но вся восточная сторона города была отдана под зеркальный завод.

Мы миновали прикрытые подвижными экранами зеркала телескопов, находившиеся на стадии полировки. Силикатная руда была ссыпана во впечатляюще высокие конические кучи. Тощие луняне в облегающих комбинезонах и серебристых плащах оторвались от работы, чтобы взглянуть на нас. Они не улыбались.

Под крышей, на которую было навалено немалое количество камней и лунной пыли для защиты от метеоров, протяженная часть восточного края города открывалась в вакуум. Здесь находились большие, хрупкие параболоиды и легкие сборки телескопов для кораблей Пояса, станки для полировки и серебрения зеркал, а также для измерения их кривизны, гараж для мотоциклов с широкими колесами, автобусов с пузыреобразными крышами, специальных грузовиков для доставки линз и радарных отражателей. Тут тоже работало немало лунян. Я ожидал, что их развлечет наша неуклюжая походка, но они не выглядели веселыми. За стеклами шлемов я видел скорее негодование.

Я знал, что их беспокоит. Конференция.

Том Рейнеке отошел в сторону, чтобы вглядеться в прозрачную стену. Я последовал за ним. Рабочие рассматривали нас, и я опасался, что он нарвется на неприятности.

Он разглядывал происходившее за толстым стеклом. Поодаль, внизу, сборочная линия целыми акрами выбрасывала полосы серебристой ткани, скатывала ее в рулоны посеребренной стороной внутрь, запечатывала концы и складывала в относительно тонкие упаковки.

– Город Зеркал, – сказал задумчиво Том.

– Так и есть, – произнес женский голос.

Акцент Пояса, а точнее – Родильного астероида. Я увидел, что она стоит за моей спиной. Под шарообразным шлемом ее лицо было молодым, красивым и очень черным. Африканские гены, дополненные потемнением кожи от неотфильтрованного солнечного света. Ростом она была почти с лунян, но в скафандре поясникового стиля. Мне понравилась роспись на торсе: на пастельном сиянии туманности Вуаль – изящный женский силуэт, совершенно черный, кроме двух сверкающих зеленых глаз.

– Город Зеркал. Повсюду в космосе используются зеркала Хоув-Сити, куда ни глянешь, – пояснила она. – Не только телескопы. Знаете, что они изготовляют там, внизу? Это солнечные отражатели. Они поставляются в сложенном виде. Потом мы их надуваем и укрепляем ребрами из пенопласта. Им нет нужды быть прочными. Мы их нарезаем и получаем цилиндрические зеркала для сбора солнечной энергии.

– Я одно время был горняком в Поясе, – заметил я.

Она глянула на меня с любопытством:

– Я Дезире Портер, репортер из «Луча Весты».

– Том Рейнеке, Би-би-си.

– Джил Гамильтон, делегат от АРМ. Кстати, мы отстали от прочих.

Ее зубы сверкнули, словно молния на черном небе.

– Джил Рука! Я о вас наслышана! – Заметив, что я указываю вперед, она добавила: – Хорошо, позже поговорим. Я хочу взять у вас интервью.

Мы запрыгали в сторону очереди, уже скрывавшейся в воздушном шлюзе.

Разместившись по лифтам, мы снова собрались вместе уже на шестом уровне, в столовой. Шествие опять возглавил мэр Уотсон. Следуя за ним – человеком восьми футов и двух дюймов ростом, с пепельно-светлыми волосами, носом как форштевень корабля и ослепительно-белозубой улыбкой, – потеряться было невозможно.

К этому времени мы уже беседовали как старые друзья… по крайней мере, некоторые из нас. То и дело подпрыгивающие Будрис и Стоун – двое других делегатов от ООН – все еще были вынуждены следить за походкой. Тут я впервые заметил Сад, но как следует рассмотрел его только после того, как мы уселись.

Итого: трое из нас были делегатами ООН, трое – Пояса, еще четверо представляли саму Луну, плюс Портер и Рейнеке, и мэр Уотсон в качестве хозяина.

В заполненном обеденном зале стоял немалый шум. Мэр, сидевший у противоположного конца стола, оказался для нас вне пределов слышимости. Он постарался слегка перемешать нас. Репортеры, как казалось, с большим интересом интервьюировали друг друга. Я же очутился между Крисом Пенцлером, Четвертым спикером Пояса, и представителем Купола Тихо Бертой Кармоди. Она производила слегка устрашающее впечатление – семь футов три дюйма, корона курчавых седых волос, массивный подбородок и зычный голос.

Сад простирался через Хоувстрейдт-Сити вертикально: огромная воронка с уступами. Через центр проходила наклонная плоскость, похожая на пружинную кровать; более узкие скаты вливались в нее со всех уровней, включая наш. Растения, покрывавшие уступы, были культурными, но тем не менее красивыми. С одного уступа свисали дыни. Глянцевая зелень, покрывавшая поверхность другого уровня, оказалась малиной и клубникой. Были уровни со спелой кукурузой и неспелой пшеницей и помидорами. Еще ниже цвели апельсиновые и лимонные деревья.

Крис Пенцлер заметил мое изумление.

– Завтра, – сказал он. – Сейчас вы видите его при искусственном освещении. При дневном свете он вообще прекрасен.

– А разве вы не только что добрались сюда? Как и остальные? – удивился я.

– Нет, я здесь уже неделю. Я был и на первой Конференции, двадцать лет назад. С тех пор они углубили город. И Сад тоже.

Пенцлер был дородным поясником лет пятидесяти. По сравнению с внушительными покатыми плечами его вполне нормальные ноги казались тонкими. Видимо, большую часть жизни он провел в невесомости. Волосы в его гребневидной прическе, все еще черные, успели поредеть на темени, оставив на лбу отдельный пучок. Брови нависали над глазами одной черной мохнатой полосой.

– А я полагал, что прямой солнечный свет убьет растения, – заметил я.

Пенцлер хотел ответить, но его перебила Берта Кармоди:

– Прямой свет убил бы. Но выпуклые зеркала на крыше ослабляют его и рассеивают. Внизу и по бокам шахты установлены еще зеркала, чтобы направлять солнечный свет повсюду. Каждый город на Луне использует, в сущности, ту же систему.

Она не добавила, что мне перед приездом следовало бы получше подготовиться; но я почти ощутил, как она об этом подумала.

Между тем луняне принесли тарелки и блюда. Особое обслуживание. Прочие забирали еду со стойки вроде буфета. Я взялся за палочки. Они имели сплюснутые кончики, и при низкой гравитации с ними управляться было легче, чем с ложками и вилками. Обед состоял в основном из овощей, приготовленных в квазикитайском стиле, и был очень вкусным. Наткнувшись на куриное мясо, я снова взглянул на Сад. Между уступами еще летали отдельные птицы, хотя большая их часть пристроилась на ночь. Голуби и куры. При малой гравитации куры летают очень хорошо.

К мэру подошел поговорить какой-то темноволосый юноша.

Признаю: я был излишне любопытен, но чем мне еще оставалось занять себя? Паренек был ростом восемь футов с хвостиком, как и мэр, но еще более тощ. Возраст оценивался с трудом: скажем, восемнадцать плюс-минус три. Они оба выглядели как толкиновские эльфы. Вежливо препирающиеся эльфийский король и эльфийский принц. Обоим этот неслышимый разговор не нравился, и они вскоре его оборвали.

Я проследил, к какому столу вернулся юноша. Столик на двоих с другой стороны Сада. Его спутницей была исключительно красивая женщина… земная женщина. Пока он садился, она метнула в нашу сторону взгляд, буквально полный злобы.

На миг наши глаза встретились.

Это была Наоми Хорн!

Она тоже узнала меня. На какое-то мгновение мы застыли… потом оба отвели глаза и вернулись к еде. Минуло уже четырнадцать лет, как мне последний раз хотелось поговорить с Наоми Хорн; но не сейчас.

На десерт были дыни и кофе. Большинство из нас уже направились к лифтам, но тут Крис Пенцлер перехватил мою руку.

– Вглядитесь вглубь Сада, – сказал он.

Я посмотрел. Вниз, по моей прикидке, уходили еще девять этажей. И там внизу росло дерево. Его вершина находилась всего двумя уровнями ниже нас. Наклонный спуск вился вокруг ствола.

– Это секвойя, – сказал Крис, – ее посадили, когда Хоувстрейдт-Сити был впервые заселен. Со времени моего последнего визита она стала намного выше. Ее пересаживают при каждом углублении Сада.

Мы отошли. Я спросил:

– Ну и какой будет эта Конференция?

– Надеюсь, менее беспокойной, чем предыдущая. Двадцать лет назад мы обтесали основной свод законов, по которым теперь управляется Луна. – Он нахмурился. – Но я все же испытываю сомнения. Немалая часть граждан Луны считают, что мы вмешиваемся в их внутренние дела.

– Кое в чем они правы.

– Разумеется. Но могут появиться и другие поводы для беспокойства. Капсулы хранения дороги. И что еще хуже – лунные делегаты утверждают, что от них никакой пользы.

– Крис, я попал в делегацию в последний момент, и у меня было только десять дней на зубрежку.

– Ясно. Ну так вот, первая Конференция состоялась двадцать лет назад. Непросто было найти компромисс между тремя стилями жизни. Вы, плоскоземельцы, не видели причины, по которой лунный закон не должен был отсылать всех преступников в банки органов. Закон Пояса куда снисходительнее. Смертная казнь – это нечто окончательное. А вдруг выяснится, что разобрали не того человека?

– Я знаю о капсулах для хранения, – сказал я.

– Они стали нашим важнейшим компромиссом.

– Шесть месяцев, не так ли? Осужденный остается в замороженном состоянии полгода, прежде чем его разберут. Если приговор будет пересмотрен, его оживят.

– Правильно. Но возможно, вы не знаете, что за последние двадцать лет не был оживлен ни один осужденный. Луна должна была оплатить половину стоимости капсул… Вообще-то, мы могли потребовать и полную оплату. И в первых конструкциях были недочеты. Известно, что четверо осужденных умерли. Их пришлось разобрать сразу же, половина органов была потеряна.

Мы протолкнулись в лифт с остальными и заговорили потише.

– Получается, все труды коту под хвост?

– По лунным стандартам – да. Но насколько тщательно соблюдались права осужденных? Что ж, как я уже сказал, Конференция может оказаться куда более беспокойной, чем все надеются.

Мы все вышли на нулевом уровне. Я понял, что мало кто из лунян хочет жить у поверхности. Эти помещения предназначались в основном для временных постояльцев. Я оставил Пенцлера у его двери и миновал еще две до моей собственной.