– О, нет, – говорю я.

– Что?

Я качаю головой.

– Я вот-вот стану тем самым «первым ребёнком».

– Что?

– Ты насмехался надо мной... и только сейчас? Раз уж ты изливаешь душу...

– Ну, я не изливал...

– Раз уж ты изливаешь душу, хочешь знать, что я думала?

– Конечно? – Судя по виду Бьянки, он в искреннем ужасе.

– Я не могла дождаться, чтобы рассказать тебе, что ты ошибался. И что я выиграла. И что, – второе озарение перехватывает дыхание, – я хотела ткнуть тебя в это носом. – Я умалчиваю следующую часть, которая звучит как «точно так, как я хочу поступить с Дженксом», и вытаскиваю из памяти слова, которые патрульная написала на квитанции столько недель назад: «Позволь себе учиться».

– А что ты хочешь сказать сейчас? – спрашивает Бьянки.

«Думай, Дэнверс. Переведи дыхание. Позволь себе учиться».

– Я хочу быть хорошим пилотом, – наконец, медленно говорю я.

– И я тоже.

– Я не знала, что для того, чтобы стать хорошим пилотом нужно также быть хорошим человеком, – я вижу, что мои слова ударили Бьянки словно обухом по голове, – знаю, это звучит глупо.

– Нет, – Бьянки качает головой и смотрит мне прямо в глаза, – не звучит.

– Я думаю, мы будем побеждать чаще, чем проигрывать. Я думала, это будет самым сложным. Побеждать. Но теперь я понимаю, что самым сложным будет убедиться, что в процессе... я не утрачу собственную целостность.

– Вот ты где! – восклицает Мария, втискиваясь между Бьянки и мной. Мы отвлекаемся от разговора и оба поворачиваемся к ней.

– Поздравляю, рядовая ВВС Рамбо, – обращается к ней Бьянки. Затем он прочищает горло и оглядывается по сторонам, – лучше бы мне найти Пьерра с Дель Орбе прежде, чем они заключат в свои обнимашки коменданта.

Помахав на прощание, Бьянки отправляется на поиски друзей.

– Я всё поняла, – говорит Мария, как только Бьянки выходит из зоны слышимости. Её просто распирает от радости.

– Поняла что? Тебя не было всего десять минут.

– Я знаю, как нам получить лицензии пилота-любителя, – говорит она дрожащим от возбуждения голосом.

Я округляю глаза.

– Ты... ты серьёзно?

– Да. Дэнверс, у меня есть план.

ГЛАВА 7

Тем же воскресеньем – редкий день, когда у нас нет тренировок – мы с Марией уезжаем прочь от кампуса академии. Услышав рёв ожившего после многих недель простоя «мустанга», я чувствую себя так, будто воскрешаю какую-то часть себя, позабытую за всей суетой базовой подготовки. Мы обмениваемся довольными, даже на грани самодовольства, взглядами, мы чувствуем себя так, словно мы провернули какую-то аферу и вышли сухими из воды, хотя пока даже не совсем понимаем, что конкретно сделали. Затем мы опускаем стёкла, и свежий утренний воздух прочищает и будит, пока мы катим по дороге в сторону реализации плана Марии.

Как часто бывает с захватывающими дорожными приключениями, стоящая перед нами сияющая перспектива блестящих возможностей начинает тускнеть с каждым горящим красным светофором, с каждым оказавшимся прямо перед нами невежественным заплутавшим водителем, с каждой разочаровывающей дорожной пробкой, которая держит нас в западне и неподвижности, всё это возвращает нас с небес обратно на землю. Пока Мария настраивает радио в поисках песни получше, я ощущаю начало очередного невообразимо жаркого летнего дня, волны жара омывают лицо, словно я сижу перед открытой печкой.

По мере того как адреналин покидает меня, я начинаю испытывать куда более тревожное чувство: беспокойство, смешанное с огромной дозой сомнений касательно того, что мы тут вообще собрались делать и справлюсь ли я с этим. Я просеиваю свои эмоции в надежде найти что-то такое, что облегчит моё бремя и при этом не оттолкнёт от меня Марию. В жизни мне не часто доводилось заводить лучших друзей – и уж точно не доводилось заводить таких потрясающих друзей, как она. Я не хочу пугать её той долей своего мозга, которая внезапно устремляется вперед быстрее нашего «мустанга», просеивая всё, что может пойти не так, и все варианты, при которых мы можем провалиться и доказать правоту наших скептиков. Я пожимаю плечами, словно приказываю своему телу расслабиться и выглядеть настолько небрежно и непринуждённо, как это вообще возможно, и в процессе заставляю внутренности успокоиться.

– Ты что за ерунду творишь со своими плечами? – спрашивает Мария прежде, чем я успеваю сказать хотя бы одно «беспечное» слово.

– Пытаюсь быть жизнерадостной, – и Мария просто взрывается от хохота, такой весёлой я не видела её за всё время нашего знакомства. Она никак не может успокоиться и перевести дыхание. И даже на самом деле хлопает рукой по колену.

– Полегче, жизнерадостная, – я снова пожимаю плечами, и она, не переставая скалиться, наклоняется вперёд.

– Я такая.

– Дэнверс, большего комплимента от меня ты никогда не услышишь, но ты не смогла бы стать жизнерадостной, даже если бы десять лет тренировалась, – говорит Мария, утирая брызнувшие из глаз слёзы.

– По правде говоря, я потратила целый год жизни на то, чтобы научиться быть жизнерадостной.

– Что? – переспрашивает Мария, не переставая хохотать. Теперь и мои смешки извергаются подобно лаве из жерла вулкана. Я едва могу удержаться, пока пересказываю свою трагическую историю.

– Когда я училась в четвёртом классе, там была девочка, которая только и делала, что выглядывала из окошка и вздыхала. Я боролась с карандашом, пытаясь освоить курсив и знаки препинания, и вот рядом была она, такая непроницаемая. Она казалась такой мечтательной. Я потратила целый год, пытаться научиться вести себя как она, – мы останавливаемся на очередном светофоре.

Я упираюсь локтем в руль и утыкаюсь лбом в ладонь, осматриваю ветровое стекло, а затем, с удовлетворенным вздохом вжимаюсь обратно в сиденье и смотрю на Марию, изогнув бровь.

– Знаешь, всё, чему ты уделяешь внимание... особенное, – говорит Мария издевательски серьёзным тоном. – Хотя, я вижу, как ты скрипишь зубами, так что...

Светофор переключается на зелёный, и мы проезжаем тот же самый перекрёсток, где всего несколько месяцев назад состоялась моя небольшая стычка с патрульной Райт. Я осматриваю горные дороги и далёкий горизонт в поисках её патрульной машины. Даже не знаю, что бы я ей сейчас сказала. Возможно, просто... спасибо.

– Знаешь, мне ужасно надоело, что меня постоянно называют сильной.

– Быть сильной – здорово, – замечает Мария.

– Не для маленьких девочек.

– Для маленьких девочек, которые хотят стать первой женщиной – летчиком-истребителем, – Мария кивает, и я вижу, как она мрачнеет, – быть сильной – хорошо. – Мария смотрит на меня, и я замечаю в её глазах усталость.

– Ты тоже?

– «Она та ещё штучка», – говорит Мария высоким и сочащимся фальшивой заботой голосом, – «лучше бы тебе попридержать свой норов».

Мы обе замолкаем. И прежде чем я успеваю что-то отфильтровать или приукрасить, я выкладываю всё как на духу:

– Мне тяжело придумать какой-то другой мотив, кроме как доказать им всем, что они ошибаются.

Ну вот. Сказала. У нас с Марией есть план, но без этого яростного огня, питающего меня желанием доказать, что я права, а все заблуждаются... я ощущаю себя затухающей свечой вместо огнемёта. Сомнение в новинку для меня, но я не могу удержаться от мысли: хватит лишь этого желания, чтобы провести меня сквозь всё? Я хочу, чтобы хватило. Но я не привыкла что-то делать, исходя лишь из моих внутренних мотиваций.

– Двадцать процентов – это утереть им нос, – кивает Мария.

– Тридцать процентов, но...

– Уже тридцать процентов?

Я осмеливаюсь бросить на неё взгляд. Мария ждёт. Тишина затягивается, и тут мягкий, неестественно звучащий, хриплый и прекрасный голос радио заполняет салон.

– Ну хорошо, процент растёт. И да, меня беспокоит, что в скором времени он достигнет сотни, и, как и всю мою жизнь, я буду пытаться достичь чего-то, просто чтобы доказать, что все заблуждаются. А так жить нельзя. И да, я слышала поговорку «ты хочешь быть правой или счастливой», но послушай, почему нельзя одновременно и доказать свою правоту, и быть счастливой? А? Ты никогда об этом не думала?

Мария смеётся и качает головой, а я сворачиваю на съезде, который она обвела на карте, и еду по длинной и пыльной дороге.

– Тебе нужно почаще выбираться из своей черепушки, Дэнверс, там внутри довольно страшно. О, смотри, я думаю, это то, что мы ищем... оно должно быть прямо там, – говорит она, наклоняя шею и осматривая обширную равнину прямо перед нами.

А затем я чувствую его... Низкий рокот двигателя проносится по всему «мустангу», его ритмичный гул отдаётся у меня в позвоночнике, прямо как в старые времена, когда я проводила дни не в бесконечных тренировках, а сидя на земле и задрав голову в небеса.

Я торможу, и мы с Марией смотрим вверх и назад, к самому горизонту.

– Такое чувство, что он сидит в машине вместе с нами, – говорит Мария, почти высунувшись наружу из пассажирского окна для лучшего обзора.

Рёв и урчание приближаются. Я заезжаю на парковочное место по соседству с ангаром тридцать девять, и мы выпрыгиваем из машины как раз вовремя, чтобы заметить тот самый жёлтый биплан с красно-синими полосами, единственный самолёт, который я не смогла опознать в то первое утро в Колорадо. Биплан проносится у нас над головами, нависает над взлётно-посадочной полосой и мягко касается земли.

– Он великолепен, – говорю я, широко улыбаясь. Я смотрю на Марию и понимаю, что моя подруга с такой же радостной открытой улыбкой наблюдает за бипланом.

– Он прекрасен, – вторит мне Мария, пребывая в благоговейном оцепенении. А затем мы обе, не сговариваясь, одновременно устремляемся к самолёту, который как раз грохочет к тридцать девятому ангару.

Самолёт подъезжает к нам, и мы пытаемся одновременно и не отводи от него взгляда, и не попасть под колёса. Когда биплан приближается, я замечаю две открытые кабины – одна за другой. Мы с Марией ждём и наблюдаем за тем, как два пилота заводят самолёт в ангар. Наконец, двигатель вздрагивает последний раз и затихает. Мы едва сдерживаемся.

Сидящий в передней кабине пилот вылезает первым и встаёт на крыле. Затем он и ещё один мужчина, подошедший из недр ангара, помогают выбраться второму пилоту. Оба лётчика спрыгивают на землю, и тот, что впереди, снимает шапку «Авиатор» и очки.

Мы с Марией переглядываемся, наше возбуждение достигает поистине ядерного уровня. Это не он, это она. Второй пилот также стаскивает шапку и очки – вот он точно мужчина, – и оба направляются к нам.

– Ты вылитый отец, – говорит мужчина, обращаясь к Марии.

Его тёмные с сильной проседью волосы коротко острижены. Очки оставили след на обветренной коже ржаво-коричневого цвета. Лицо покрыто морщинами, но в глазах по- прежнему горит огонь молодости. Открытый, но загадочный. Кажется, будто пилот непостижим точно так же, как и его самолёт.

– Ты так выросла, – хрипло говорит женщина и сгребает Марию в объятия. Её светло-русые волосы растрёпаны, и так же, как у её спутника, очки оставили отметину на бежево-песочной коже, которая только больше внимания привлекает к огромным ореховым глазам женщины. Я в жизни не встречала более тихой и в то же время сильной женщины.

– Кэрол Дэнверс, это Джек и Бонни Томпсоны. Они летали с моим отцом, – говорит Мария, лучась от гордости и обожания.

И Джек, и Бонни протягивают мне руки, и я понимаю, что совершенно не знаю, что сказать.

– Это... ого... рада знакомству, – вот и всё, что я смогла из себя, наконец, выдавить. А затем меня прорывает. – Если мне позволено будет спросить... что это за самолёт?

– «Мистер Гуднайт»? – уточняет Джек.

Я смеюсь.

– Почему вы назвали свой самолёт «Мистер Гуднайт»? – спрашиваю я.

– Поймёшь, когда полетаешь на нём, – подмигивает мне Джек.

– Когда я полетаю на нём?

– Это «Стирман ПТ-17» 1942 года, – вмешивается в разговор Бонни.

– Я на таком тренировался, – добавляет Джек.

– И ты будешь на нём тренироваться, – ухмыляется Бонни.

Мы с Марией взволнованно переглядываемся. Биплан по-своему прекрасен, но мы как-то иначе представляли самолёт, на котором налетаем требуемые сорок часов.

– Вы как-то иначе представляли самолёт для маленькой лётной школы, которую устроила Мария, да? – спрашивает Джек по пути в ангар, легко прочитав наши мысли.

Мы входим внутрь, и все мои опасения мгновенно исчезают. Ангар тридцать девять выглядит в точности так, как я представляю рай.

Внутри царят прохлада и тусклое освещение. Ангар больше любого здания. В одном укутанном тенями углу стоит прекрасный нетронутый «Т-41 Мескалеро». А у противоположной стены тусуются – подумаешь, какая ерунда – две гражданские «Сессны». А вот и тот «П51Д Мустанг», который я слышала – его двигатель, ныне разобранный, лежит на полу. На полу, под старым плакатом времён Второй мировой войны, на котором Капитан Америка призывает добрых граждан покупать облигации военного займа, разложены инструменты, детали двигателя, чистящие материалы и пропеллеры. Здесь царит контролируемый хаос. Это место прекрасно. Джек включает старое радио, легкомысленно оставленное на верстаке, и по просторному ангару проносится щелчок бейсбольной биты, а приглушённо звучащий диктор комментирует игру.

– Итак, Мария говорит, что вы хотите получить лицензии пилота-любителя, чтобы присоединиться к «Летающим соколам», – говорит Бонни, включая старую кофемашину. Джек тянется к верхней полке и передаёт Бонни банку кофе и стопку фильтров. Бонни благодарит его, а он недовольно морщится: включенная им бейсбольная игра развивается неважно.

– Да, мэм... пилот Том... миссис Том... – я запинаюсь и замолкаю.

– Просто Бонни, дорогуша, – она смотрит мне прямо в глаза, – можешь звать меня Бонни.

Я киваю и пробую снова:

– Бонни.

Она улыбается, и я просто таю.

– Бонни во время войны летала на транспортных самолётах, – говорит Мария.