Я была рождена для этого.

По радио я слышу, как Джек разговаривает с башней. Он запрашивает разрешение на взлёт и повторяет серию чисел, а мы всё ближе и ближе к взлётной полосе. Наш самолёт бездельничает на краю полосы, и я каждой клеточкой ощущаю жизнь и готовность к полёту. Навязчивая мелодия песни двигателя «Мистера Гуднайта» отдаётся в позвоночнике. Этот рык и это мурлыканье, которое когда-то было таким далёким и таинственным, теперь окружает меня словно объятия старого приятеля.

А затем Джек направляет «Мистера Гуднайта» на взлётную полосу. Мы набираем скорость, и вот я уже не слышу ничего кроме завываний ветра и звука мощного двигателя, я чувствую, как он трясётся под нами, а затем одним движением, от которого желудок уходит в пятки...

Нет больше никакой тряски.

Мы. Летим.

Когда мы отрываемся от земли, кажется, что сердце сейчас из груди выскочит. Твёрдая, ласковая рука Джека поднимает нас всё выше и выше. Невозможно синее небо перестаёт быть недостижимым. Оно окружает меня. Я тоже парю там, наверху. Я смеюсь. Просто не могу удержаться. Всё точно так, как я себе и представляла. Всё точно так, как я мечтала. Всё точно так, как я знала. И даже лучше. Гораздо лучше.

Джек делает крен на левый борт, и под нами во всём многообразии предстаёт мир: зелёное и голубое, горы и поля, крошечные фигурки людей, занимающихся своими делами. Мы выравниваемся и поднимаемся ещё выше.

Когда Джек достигает крейсерской скорости в 160 километров в час, мне кажется, будто мы угнездились в небесной синеве не хуже других птиц, парящих на воздушных потоках.

– Готова принять управление, Дэнверс? – Щёлкает по радио голос Джека.

– Да, сэр! – кричу я. В жизни не была настолько к чему-либо готовой.

Моё тело одновременно напрягается и расслабляется. Я делаю глубокий вдох и чувствую, как Джек отпускает управление, и рукоятка становится моей и только моей.

Я поворачиваю рукоятку влево, ослабеваю хватку и наблюдаю за тем, как «Мистер Гуднайт» ныряет вниз, слушается меня, выполняет мои приказы.

– Я ЭТО СДЕЛАЛА! – кричу я в небеса.

Джек предостерегает о последствиях моих действий, когда я выравниваю самолёт, его голос, его успокаивающее присутствие в моих ушах, не позволяет мне слишком увлечься моментом. Повороты направо несколько сложнее, так что я ещё сильнее концентрируюсь на инструкциях Джека о том, как достичь тонкого баланса между давлением на рукоятку и педали поворота. Но вскоре «Мистер Гуднайт» уже легко поворачивает направо.

– Все хорошо, Дэнверс. Не нужно выделываться. – Хохочет он в радио.

– Это потрясающе! – Кричу я, ни к кому конкретно не обращаясь, мне просто нужно услышать свой голос и убедиться, что всё по- настоящему. Пока мы с Джеком летаем и тренируем повороты, взлёты и спуски и «поверни вот тут направо» и «поверни вот тут налево», меня не мучают мысли о том, что нужно доказать всем тем, кто когда-либо во мне сомневался, как они ошибались. Мой разум здесь, в этой кабине, и нигде больше.

Не успела я опомниться, как настало время возвращать «Мистера Гуднайта» домой.

Я оглядываю горизонт и понимаю, что понятия не имею, в какой стороне дом.

– Верни управление мне, и я доставлю нас на место, – говорит Джек, словно прочитав мои мысли, его голос трещит по радио. Рукоятка двигается, и самолёт стрелой несётся по небу с такой лёгкостью, что я едва не плачу. Выверенные углы, нужное давление. Неожиданно мои пикирования и повороты в сравнении с Джеком кажутся неуклюжими и лишёнными грации.

Джек – настоящий художник.

«Ты тоже когда-нибудь такой станешь», – уговариваю себя я.

Когда Джек начинает говорить с башней, я наконец-то вижу впереди ангары аэропорта и раскинувшуюся перед нами посадочную полосу. Я сканирую горизонт на предмет наличия других самолётов, но не вижу ничего, кроме голубого небосвода.

– Дэнверс, удели посадке особое внимание, – говорит Джек.

Я вижу, как Джек выравнивает самолёт над посадочной полосой аккурат по соседству с ангаром тридцать девять. Земля летит навстречу, спешит поприветствовать нас, и пока я задерживаю дыхание, Джек одним плавным движением сажает все три колеса самолёта на асфальт, самолёт даже ни разу не подпрыгивает.

– Это было потрясающе! – кричу я. Я слышу грохочущий, прокопчённый смех Джека. Пока мы довозим «Мистера Гуднайта» до ангара тридцать девять, я пользуюсь грохотом двигателя, чтобы скрыть свой смех, крики, трепет и все те эмоции, что испытала в воздухе.

Я вспоминаю указатель скольжения в планере. Простой кусочек пряжи, который предостерегает пилота от заваливания в ту или иную сторону. Я думаю о том, что у Джека, у Вольффа и даже у Марии есть свой внутренний датчик скольжения. Собственный кусочек пряжи, который помогает им сохранить равновесие, невзирая на то, с какой силой дуют ветра, пытающиеся сбить их с курса. Они сами себе эксперты. Они сами себе указатели скольжения. Я тоже хочу быть такой, как они, и мне кажется, что сегодня я максимально приблизилась к тому, чтобы обрести собственный ориентир.

Все клеточки моего тела излучают радость, бьющей из меня энергии хватило бы, чтобы поднять нас обратно в воздух даже без работающего двигателя. Не пытаюсь ли я этим умерить свою одержимость Дженксом? Неужели я трачу всю энергию на то, чтобы зарекомендовать себя, потому что где-то в глубине души боюсь той свободы, которую почувствовала сегодня в небе? И власти. Власти, которую я продолжаю отдавать людям вроде Дженкса? Почему я так боюсь своей силы и власти?

А почему он?

Я выпрыгиваю из самолёта, подбегаю к Марии и заключаю её в объятия. Она крепко стискивает меня руками, и мы обе знаем, что никакими словами нельзя описать то, что мы испытали и почувствовали сегодня там, в небе. Мы чувствуем себя цельными личностями.

Мы держимся друг за друга. Никого из нас нельзя назвать большими фанатами обнимашек, но мы обе словно чувствуем, что если когда и было время для объятий, так это сейчас.

– Как она себя проявила? – спрашивает Бонни у Джека, когда он присоединяется к нам. Мы с Марией, наконец, размыкаем объятия, но улыбка у обеих по-прежнему до ушей.

– О, она просто самородок, – говорит Джек, пожимая плечами.

– Прямо как она, – говорит Бонни и с гордостью смотрит на Марию, – я сказала Марии, что к концу обучения ей нужно будет сделать небольшую бочку. Мы позволим вам немного повеселиться, – говорит Бонни, и лицо Марии начинает сиять.

– На эту у меня тоже свои планы, хотя и не такие весёлые, как бочка, – Джек смотрит на меня и подмигивает.

– Джек, – предостерегающе говорит Бонни.

– Ничего особенного, разве что, может быть, крошечное, малюсенькое сваливание при неработающем двигателе.

– Что такое сваливание при неработающем двигателе? – спрашиваю я, заранее невзлюбив эти слова. Бочки Марии кажутся предпочтительнее.

– Это отличный способ научить тебя, что даже у лучших пилотов в мире дела порой идут не так, как планировалось, – он смотрит на выражение моего лица (должно быть, я выгляжу так, словно только что проглотила лимон) и хохочет. – А теперь идём. Довольно разговоров. Сегодняшний день нужно отпраздновать. Бонни испекла вишнёвый пирог, – Джек берёт под руку Бонни и ведёт к ангару.

– Лучший день в жизни? – спрашиваю я Марию, пока мы идём следом.

Её улыбка озаряет светом всё лицо.

– Лучший день в жизни.

ГЛАВА 11

– Это фликербол! – доносится до меня голос Дель Орбе, орущего на распростёртого перед ним Пьерра.

Я смеюсь и вижу, как Бьянки трусит в моём направлении вдоль боковой линии через всё поле. Я беру толстовку, продеваю внутрь голову и пропихиваю усталые, потные, пусть и несколько замёрзшие, поскольку капли пота успели охладить моё тело, руки. Осень плавно перетекла в зиму, и теперь наши утренние пробежки выглядят так, словно кто-то поспорил, что мы никогда не осмелимся выйти на плац, нацепив на себя весь свой гардероб. Какими бы сложными и насыщенными ни были последние месяцы, у меня всё равно присутствует ощущение, что всё кроме полётов случается с кем-то ещё, что всё взаправду, только не взаправду. Лекции, курсы и полуденные часы, проведённые на поле для фликербола. Я словно хожу по коридорам, затаив дыхание, сдаю тесты, стиснув грудь, слушаю лекции, и не могу дышать, я всё время только и жду, когда смогу вновь подняться в небо и вдохнуть свежий и ароматный воздух. Я словно веду идеально сносное существование, до тех пор, пока снова не испытываю это чувство, когда желудок уходит в пятки, и я наконец-то могу дышать полной грудью. Полёты стали моей новой реальностью, а всё остальное не имеет значения.

– Дель Орбе сделал это нарочно, – говорю я, когда Бьянки усаживается рядышком.

– Он несколько месяцев это планировал, – со смехом соглашается Бьянки. Мы замолкаем и наблюдаем за тем, как наша команда готовится к следующей игре. Сборная нашей эскадрильи по фликерболу в настоящий момент метит на первое место, и, как и на полевом дне, мы снова завязли в соперничестве с эскадрильей Джонсона и Нобл. Однако на этот раз они подобрались гораздо ближе, чем бы нам того хотелось. Так что очень многое зависит от следующей игры.

– Идёшь на авиашоу в выходные? – спрашиваю я.

– Да, а ты?

– Ага.

Молчание.

– Хорошо.

Молчание.

– Мы с Марией берём уроки пилотирования в аэропорту неподалёку от города, чтобы получить лицензии пилотов-любителей и подать заявки в «Летающих соколов», – на одном дыхании выпаливаю я.

Я боюсь встретиться с Бьянки взглядом, хотя я чувствую, как его глаза сверлят меня.

– Секундочку, что?

– Мы никогда не были наедине, так что я не могла рассказать это только тебе, и мне не хотелось передавать тебе странные, загадочные записочки в библиотеке, но я также не хотела ждать, когда ты окажешься на смертном одре, а мне казалось, что к этому всё и идёт... в смысле, сколько месяцев прошло с тех пор, как ты впервые спросил меня, куда мы ездим по выходным?

Он молчит, пытаясь переварить услышанное.

– Три с половиной, почти четыре, на самом деле.

– Ого... правда?

Бьянки кивает, его тёмно-голубые глаза пристально смотрят на меня.

– Я думала, не больше одного.

– Неа.

– М-да, как быстро, оказывается, летит время, ха-ха, – говорю я, прочищая горло.

– Так, мне позволено будет задать уточняющие вопросы?

Тем временем на поле Мария бросает и забивает гол. Даёт «пятюню» Пьерру. Даёт «пятюню» Дель Орбе.

– Ну разумеется, – отвечаю я и показываю Марии оптимистичный большой палец вверх.

– У кого вы берёте уроки?

– У Джека и Бонни Томпсонов. Они воевали вместе с отцом Марии. Даже на нескольких войнах, – говорю я, отслеживая успехи Марии: она лавирует между противниками и прорывается вперёд. Пасует. Ловит. И снова забивает. Мы с Бьянки аплодируем ей.

– Отец Марии воевал?

– Он был «Пилотом из Таскиги¹⁴», – говорю я.

– Ого.

– Как и Джек.

– А Бонни?

– Она научила летать их обоих, а затем ВВС позволили ей летать на транспортах, – я не могу смотреть на него, – она постоянно говорит, как гордится тем, что смогла послужить своей стране, но... – Я умолкаю. Просто не могу это произнести. Бьянки кивает. Делает глубокий вдох и складывает руки на затылке. Он смотрит на землю, и я вижу, как облачко дыхания паром поднимается в стылом зимнем воздухе. Когда он, наконец, начинает говорить, его голос звучит до боли добрым, и мне почти хочется, чтобы он звучал иначе.

– Так значит, это всё для того, чтобы стать лётчиком-истребителем.

– Всё посвящено тому, чтобы стать лётчиком-истребителем, – быстро и жёстко говорю я, почти рыча. Моя реакция шокирует даже меня. – О господи, прости. Я так... Ого, я... Похоже, я не вполне довольна тем, кем я, по моему мнению, была.

– Я даже не могу сказать, что начал тебя понимать, – говорит он.

Я смотрю поверх него, всё поле взрывается радостными возгласами после того, как Пьерр забивает свой первый в жизни гол и взлетает над плечами товарищей по команде. Мы с Бьянки рассеянно хлопаем другу, который наконец-то, после нескольких болезненных месяцев, освоил фликербол.

– Не думаю, что я сама понимаю, – говорю я, не в силах удержаться от смеха, потому что постоянно удивляюсь колебаниям своих эмоций.

– На чём летаешь? – спрашивает Бьянки, стремясь смягчить обстановку.

– «Стирман ПТ-17» 1942 года, – говорю я.

– Что?

– Его зовут «Мистер Гуднайт».

– Ты, должно быть, шутишь.

– Именно на нём учился летать Джек, так что на нём он сейчас учит летать нас.

– Поверить не могу, что ты держала это в себе, – говорит он.

– Если бы я рассказала тебе об уроках пилотажа, мне бы пришлось объяснять, почему я пошла на них, а если бы я объяснила, почему пошла на них, мне бы пришлось рассказать тебе весь наш план, а после того как я бы рассказала тебе весь наш план, мне бы пришлось стоять здесь и наблюдать за тем, как ты принимаешь решение не говорить мне, что план может не сработать, потому что ты хочешь пощадить мои чувства.

– И в чём конкретно заключается ваш план?

– Мы с Марией получаем наши лицензии пилотов-любителей и наконец-то получаем возможность подать заявки на вступление в «Летающих соколов». Мы проходим отбор и, возможно, наше блестящее выступление заставляет Дженкса разрыдаться, не знаю, эту часть плана я ещё не продумывала. Может, там будет неловкое рукопожатие, и сквозь стиснутые зубы он нехотя процедит «я ошибался насчёт тебя, Дэнверс». Может, он скажет, что я лучший пилот из всех, кого он встречал в жизни, и вручит мне приз. Я не знаю, эта часть плана за последние несколько месяцев стала весьма подробной. – Бьянки смеётся. – А затем мы с Марией становимся «Летающими соколами». – Я пожимаю плечами. – И им всем придётся признать. Придётся признать всё, чего мы достигли за этот год – «ястреба войны», почётные выпускники, «почётная эскадрилья» – и тогда они передумают, и мы с Марией станем первыми женщинами – летчиками-истребителями в истории ВВС США. – Я поднимаю взгляд на Бьянки. – Мы лучшие, Том.