Ив обнаружила, как унизительно чувствовать себя менее интересной, чем ее покойная мать, когда отец ухитрился предоставить Кольму Хэнкорту доступ к бумагам Памелы таким способом, которым она не могла воспользоваться. Возможно, она была больше похожа на Памелу, чем для нее нужно, раз у нее возникла потребность кричать и плакать, пока оба этих идиота не поймут, что она, как никто другой, имеет право читать дневники матери. Хотя ей вовсе не хотелось, чтобы мистер Хэнкорт беседовал с ней по поводу своего пропавшего состояния, как не хотелось порабощать любовников, как делала ее мать с каждым мужчиной, который попадался ей на пути.

Она подошла к окнам своей любимой гостиной и уставилась на проливной дождь, без устали хлеставший с серого грозового неба. Погода идеально соответствовала ее настроению, однако ей нужно было прекратить думать про Кольма Хэнкорта и уделять больше внимания окружающим. А что до того проклятого поцелуя, навязчиво напоминавшего о себе, так ведь он даже не хотел ее целовать, убеждала она себя. Он сделал это, чтобы изобразить, что они муж и жена, пожелавшие уединиться в ту безумную, таинственную ночь, когда каждый выдавал себя за другого. Как она могла чувствовать такое волнение и смущение от одной мысли о том поцелуе, когда прошло столько времени, и мистер Картер-Хэнкорт наверняка забыл о нем, поскольку считал его лишь средством достижения цели?

— Интересно, приедет ли сюда папа мисс Реверю, чтобы быть с ней в рождественский сезон? — как бы невзначай спросила ее Элис.

Ив постаралась преодолеть свое уныние и вгляделась в лицо подруги. Ну, конечно. Должно быть, Элис питала слабость к галантному капитану. Как она не замечала этого раньше?

— Думаю, он сделает все, что сможет, чтобы провести его со своей ненаглядной дочерью, даже если ему придется идти на веслах, — ответила она, вспоминая все мелкие признаки того, что Элис тосковала о мужчине, которого считала недоступным для себя.

Какая глупость — до сих пор ничего не замечать. За последние несколько лет миловидная, умная Элис ловко отвадила целую кучу поклонников и охотников за приданым и сделала это так умело, что никто не удивился, почему она до сих пор не выходит замуж. Но как к мисс Клемпсон относился отец Верити? Пройдя еще более суровую школу, чем Кольм Хэнкорт, он научился скрывать свои чувства, но действительно ли он безразличен к Элис? Что-то подсказывало Ив, что это не так.

— Он очень трогательно предан Верити, правда? — спросила Элис так осторожно, что убедила Ив в справедливости ее подозрений.

— Думаю, он готов сделать все, что угодно, лишь бы быть уверенным, что она счастлива.

— Когда-то давно ему многое пришлось вынести из-за любви, не так ли? Леди Фарензе такая красивая, думаю, ее сестра тоже была редкой красавицей, и он уже никогда не посмотрит на другую женщину, как смотрел на свою жену.

— Достаточно посмотреть на Верити, чтобы увидеть, какой прелестной была ее мать. Но дело не только в этом, я подозреваю, что и по характеру леди Дафна подходила капитану. Папа и моя мачеха — люди очень строгих принципов, поэтому подходят друг другу как нельзя лучше. Думаю, капитан Реверю и его леди Дафна безумно любили друг друга, несмотря на свою молодость.

— Мужчина, который испытал такую глубокую и страстную любовь, наверняка никогда не сможет довольствоваться меньшим. Особенно после того, как потерял возлюбленную так трагически и в таком юном возрасте, — пролепетала Элис так тихо, что Ив засомневалась, правильно ли она расслышала.

Адам Реверю был воин и настоящий мужчина. Ив относилась к нему как к дяде, а его дочь воспринимала как сестру, но ее подруга могла смотреть на него совершенно иначе. Пытаясь сопоставить свои представления об этих двоих, Ив вспомнила, что Адаму Реверю примерно тридцать четыре года, а Элис около двадцати четырех. Конечно, Элис видела в нем красавца и героя, в то время как Ив мысленно сокрушалась, что вокруг нет ни одного достойного джентльмена. Так почему бы Элис не положить глаз на того, кто раз за разом появлялся перед ней, когда приезжал в Даркмер, чтобы побыть со своей дочерью?

Сама Ив предпочла бы менее сурового и замкнутого джентльмена. Лет на десять моложе капитана Реверю, но в то же время закаленного в сражениях и обладавшего жизненным опытом и притягательностью, которой этот суровый моряк никогда не имел. Человека с непокорными золотисто-каштановыми волосами, постоянно противившимися его попыткам уложить их с армейской аккуратностью, и глазами, менявшими свой цвет от темно-карих до отливающих золотом, когда он вспоминал, что молод, и позволял себе радоваться, что остался жив. Та Ив, которую она пыталась загнать в угол и забыть, вздохнула о своем герое и показала язык другой — той, что жила в реальном мире, где не имела права предпочесть Кольма Хэнкорта любому другому мужчине, зато имела кучу причин этого не делать.

— Может быть, во второй раз человек любит иначе, но это не значит, что его чувство менее сильно, — в конце концов сказала она, надеясь, что это именно то, что жаждет услышать Элис. Конечно, Ив и самой хотелось в это верить, потому что, если это не так, ее ждала одинокая жизнь.

— Я думаю, мне бы хватило уважения и дружеских чувств со стороны мужа, если бы я его устраивала. Это больше, чем ждут от супружества большинство женщин в моем положении. Родители хотят, чтобы я вышла замуж и счастливо жила своей семьей, но, если я не выйду за человека, стоящего выше меня по положению в обществе, они будут разочарованы, — сказала Элис, смиренно пожав плечами. — Желать любви — это, наверно, слишком.

— Но почему бы мужу тебя не любить, Элли? Ты умная, красивая и воспитана не хуже любой другой из наших соседок. Мне ты нравишься гораздо больше, чем большинство из них, а это значит, что ты просто образец всех женских достоинств, тебе не кажется? — пошутила Ив, чтобы разрядить атмосферу и не слишком погружаться в мысли о мужчинах, которых они не могли позволить себе полюбить.

Другое дело хотеть. С этим она совершенно ничего не могла поделать. Казалось, что в тот день, когда она встретила Кольма Хэнкорта, ее тело начало жить своей жизнью и теперь существовало само по себе, невзирая на ее решимость перестать мечтать о его горячих поцелуях, но теперь уже наедине.

— Добрый день, мистер Хэнкорт.

После недолгих колебаний Кольм решил, что не может делать вид, будто ничего не слышал.

— Добрый день, мисс Уинтерли. Вам было бы лучше остаться в доме и прогуляться по галерее, чем выходить на улицу в такую погоду.

— Я привыкла ежедневно получать порцию холодного северного воздуха и почувствовала, что должна выйти, пока не стемнело. По нашим грубым понятиям это всего лишь густой туман, — сказала она с кривой усмешкой, от которой у него внутри что-то ёкнуло.

— По-моему, это больше похоже на дождь, — буркнул Кольм, бросив измученный взгляд на потоки воды, заливавшие все вокруг летнего домика с колоннами, в котором он нашел убежище, о чем теперь глубоко сожалел.

— Да, теперь он начался по-настоящему. И это одна из причин, почему мы обычно проводим это время года в Сомерсете. Но мой отец скучает по Даркмеру, а Хлое хорошо в любом месте, где он счастлив. Я надеюсь убедить их, что не хочу проводить следующий сезон в городе и предпочитаю оставаться здесь, когда родится мой маленький братик или сестричка.

— Если вы сможете их убедить, они с удовольствием останутся здесь, — сказал Кольм, удивляясь, как ему удается говорить так спокойно, когда желание сделалось острым до боли. Они были одни в этом уединенном месте, отрезанном дождем от остального мира. Она стояла слишком близко, и предостережения лорда Фарензе развеялись по ветру, словно пух, в то время как бушевавшая у него в груди буря требовала чего-то большего.

— Мне здесь нравится, — призналась она. — Свои первые шестнадцать лет я жила в Даркмере бо́льшую часть года. Как я могу не любить его, когда он так красив, а вдобавок это мой дом?

— Да, вид великолепный, даже в дождь. — Кольм окинул взглядом панораму окрестностей Даркмера, которой мог позавидовать самый лучший создатель садов и ландшафтов.

Замок стоял под низким небом непобедимой твердыней, а у его подножия бушевали волны, рев которых Кольм слышал даже отсюда. Более робкая семья наверняка предпочла бы отступить перед нескончаемой чередой штормов, которые море день за днем бросало на стены замка, но он подозревал, что племя воинов, из которого происходила Ив, упивалось зрелищем этого бесконечного сражения моря и скал. Уинтерли наверняка считали это место колыбелью своей семьи.

— Здесь гораздо холоднее, чем на юге, — сказала она, как будто для нее битва разума против чувств была почти выиграна. Кольму хотелось крикнуть, что это невозможно, пока внутри ее таятся страсти, убить которые означало бы противиться природе. — Даже мой отец признает, что погода может быть суровой и безжалостной, поэтому, если мачеха сочтет, что здесь слишком холодно, мы уедем отсюда на зиму.

— Мне кажется, ваши родные будут счастливы, если вся семья будет здесь на Рождество.

Теперь он говорил вежливые, ни к чему не обязывающие слова.

Мисс Уинтерли пожала плечами с таким видом, будто не совсем понимала, зачем он спрашивает ее о семье, и Кольм, почувствовав острый укол зависти к ее уверенности, что семья важнее всего остального, напомнил себе, что не все семьи таковы.

— А как выглядят зимы в Испании и Португалии? — спросила Ив, как будто понятия не имела, что он на грани безумия и едва сдерживает себя.

И все же напряжение в самом воздухе говорило о том, что она все понимает и чувствует, и это ее способ держать свои чувства под контролем. Кольм попытался последовать ее примеру. Те дни казались такими далекими и одновременно близкими, как будто он только что сошел с военного корабля и еще не поймал нерв новой жизни, в которую вступал. Люди, которых он считал почти братьями, были мертвы, или остались в полку, или старались справиться с этой задачей в кругу семьи и друзей, не знавших, что значит жить, когда каждый миг может стать последним.

— Зимой мы участвовали в спектаклях, предавались старым добрым забавам и старались занять людей тренировочной стрельбой или любым другим спортом, который им интересен. Если им удавалось раздобыть вина, пьянствовать дни и ночи напролет и развлекаться с местными женщинами, они делались довольны, но практически неуправляемы. И конечно, офицеры любили охоту.

— Вы скачете, как будто родились в седле.

Значит, она заметила, как он держится в седле? Хитрая мисс Уинтерли, мысленно обвинил ее Кольм, вспоминая, с каким царственным равнодушием к нему она скакала впереди на их экскурсиях по осмотру достопримечательностей, оставив его исполнять обязанности кавалера при более нервных наездницах.

— Мой отец позаботился, чтобы его сын умел ездить верхом, тогда как моя любовь к книгам и учебе вызывала у него куда меньше гордости.

— Осмелюсь предположить, что он не мог понять, какое удовольствие можно получать от учебы, поскольку его собственный отец и старший брат относились к ней с презрением. В противоположность вашему дяде, который мне очень симпатичен.

— Мне тоже, особенно теперь, когда я лучше его узнал. Ребенком я слышал отца о его бестолковом ученом брате, но я не вникал в эти рассказы. Старший из моих дядьев приходил в ярость при одном лишь упоминании имени тети Барбары, и я считал, что она очень забавна. Меня восхищало, что они сами построили свое будущее, оставив остальных членов семьи коротать время в бесконечных склоках. Хотя я подозреваю, что дядя Хорэс куда больший реалист, чем они.

— А я подозреваю, что герцог сожалеет, что из-за своего отсутствия не смог защитить вас, когда лорд Крис умер, оставив вас на милость старшего брата.

— Он мог возмущаться сколько угодно, но мой дядя не стал бы считаться с его мнением о том, как обошлись с нами.

— А вы уже тогда были слишком горды и упрямы, чтобы просить его о помощи? Будьте осторожны, мистер Хэнкорт. В один прекрасный день вы можете проснуться и обнаружить, что одиноки, как человек на скалистом островке, затерянном в открытом море.

— Как новый Робинзон Крузо?

— Вы можете превратить это в шутку, но такое существование кажется мне очень одиноким. Вы принимаете свои прошлые невзгоды так близко к сердцу, что становитесь слепы к радостям, которые может дать вам жизнь, сэр, — сказала Ив, и что-то в ее тревожном взгляде заставило сердце Кольма сильнее забиться, а потом помчаться галопом. В тот же миг небо раскололось, и сквозь грозный шум волн он услышал раскаты грома.

— Вы же знаете, как глупо с моей стороны ждать большего.

— И вы никогда не идете на риск, мистер Картер? — насмешливо бросила она, зная, что он делал это каждый день своей армейской жизни. Правда, она имела в виду риск совсем другого рода.

— Вы меня не знаете, — сухо ответил Кольм.

— Вы сами не знаете себя, так разве я могу? — сказала она, отказываясь внимать предупреждению.

— Думаю, вы не захотите это узнать. — Он прикоснулся к ней и почувствовал, как будто между ними вопреки декабрьскому дождю вспыхнуло пламя. Казалось, море, с яростью бросавшееся на скалы у подножия Даркмера, пробудило в нем что-то запретное и отчаянное, а он слишком устал, чтобы противиться этому.

— Рискните, — приказала она. Перед ним стояла не та спокойная и холодная мисс Уинтерли, а горячая, страстная Ив, о которой он мечтал каждую ночь.

Что же еще он мог сделать, как не сбросить оковы своей сдержанности? Кольм прижал ее к себе и ощутил, как по всему его телу огнем пробежал трепет возбуждения. Их горячие тела прильнули друг к другу, обдуваемые холодным влажным солоноватым ветром с моря.

— Милая, бесстрашная глупышка, — шепнул он, глядя в ее сине-зеленые глаза и почти касаясь губами ее рта. Разве мог он в такой момент думать о том, что будет, если кто-то случайно наткнется на них и увидит, как проводят время мисс Уинтерли и мистер Хэнкорт?

— Да, да, — нетерпеливо бросила Ив.

Кольм не выдержал первый, и его поцелуй соединил пару, словно мост через разделявшую их пропасть. Торопливый и горячий, яростный и полный восторга, он обжигал и вместе с тем исцелял. Потом она поцеловала его в ответ, и, подхваченные неудержимым вихрем эмоций, они унеслись в другой мир, где не осталось никого, кроме них.

— Сюда, — нетерпеливо шепнул Кольм, и они отодвинулись назад, оказавшись у задней стены летнего домика.

Он оперся о стену, чтобы уберечь Ив от холодной поверхности. Они прильнули друг к другу, и казалось, пыл их объятий превратил сырой, промозглый декабрь в жаркое лето…

— Еще, — потребовала она, и он на мгновение замер, восхищаясь ее отчаянным безрассудством, а потом приподнял ее на носки и крепче прижал к себе, наслаждаясь тем, как ее нежное тело изгибается в его руках. Ив слегка потянулась вверх и по-кошачьи выгнула спину, и сердце Кольма застучало еще сильней и чаще. Ее кожа была как нежнейший шелк, сотканный из лунных лучей, и в то же время такая настоящая и живая, словно в ней воплотилась вся женственность мира.

— Ив, — благоговейно шепнул он и снова поцеловал ее, погружая их в пучину такой страсти, о которой прежде не смел даже мечтать.

Чувствуя, что теряет контроль над своей плотью, Кольм слегка отодвинулся в попытке оградить ее от откровенного проявления его мужского возбуждения, цепляясь за едва слышный шепот рассудка, напоминавшего, что эта женщина никогда не будет принадлежать ему. С легким стоном недовольства она прильнула к нему своим трепещущим телом, лишая его последней толики осторожности и заменяя его «никогда» нетерпеливым «может быть». Он целовал ее еще крепче и жарче и чувствовал, как она тает в пламени раскаленной добела страсти. Кто это начал, кто главенствовал в этом безумии, он или она? Они не знали и не хотели знать. Лучше бы ей не задавать вопросов, пока он еще старался удержаться на грани.

Кольм чувствовал ее любопытство, ее опасное желание узнать, что за томительный огонь сжигает ее изнутри и что за стремление заставляет твердеть и раскаляться его плоть. Он застонал и в этом звуке услышал все «нельзя», которые должен был сказать себе, прежде чем это произошло. Ему пришлось сжать в кулаки свои руки, лежавшие у нее на талии, чтобы не позволить им опуститься ниже, рискуя приблизить блаженство, которое мисс Уинтерли и Кольм Хэнкорт не могли себе позволить.

— Мы не можем, — хрипло произнес его голос, словно эти слова раздирали ему гортань.

— Я не могу согласиться с этим утверждением, мистер Хэнкорт, — ответила она, нащупав рукой неоспоримое подтверждение его страсти, своим размером и твердостью столь очевидно изобличавшее его во лжи.

Давая, она отдавала все, а как же иначе? Ив знала, что это невозможно, знала с такой же мучительной ясностью, как он. И все же она не могла позволить ему отступить, сделав вид, что он не хочет ее. Она чувствовала, что должна заставить его посмотреть правде в глаза. Она так безоглядно доверилась ему, что это его испугало. Ив всю жизнь старалась избежать любого намека на скандал, теперь же она сама навлекала скандал на себя и оказалась в этом куда смелее его. Могло ли за этим стоять нечто большее, чем короткая вспышка страсти к достаточно привлекательному, здоровому молодому мужчине? Кольм тряхнул головой, стараясь отбросить этот неуместный вопрос и просто взять то, что она так бесстрашно предлагала.

— Мы можем, — согласился он, с трудом узнав в этом хрипе собственный голос.

Ив вздрогнула в благоговейном страхе, он видел это в ее глазах, не смея прочесть большее в этих огромных таинственных сине-зеленых озерах. Он так хорошо знал ее и все же не знал совсем. Сейчас, видя, как она замерла на грани того, что навсегда изменило бы их жизнь, Кольм увидел, как она возвращается к реальной жизни, к реальным мистеру Хэнкорту и мисс Уинтерли. Он видел, кто он есть, и ее взгляд подтвердил это, когда его туманная синева поблекла, уступив место более жесткой фамильной зелени Уинтерли. Она освободилась от наваждения, а он никак не мог. Казалось, его сердце рвут на части и оно истекает кровью, несмотря на клятву никогда не позволять другому снова причинить ему боль, клятву, которую Кольм дал себе в тот день, когда дядя сказал, что его отец мертв, а у него нет ни дома, ни состояния, кроме того, что он, герцог Линейр, захочет ему дать, а не хочет давать ему почти ничего. Но сейчас дело было не в нем, дело было в ней. Того, что он чувствовал к мисс Ив Уинтерли, оказалось достаточно, чтобы ее боль волновала его больше, чем его собственная.

— Но я не хочу, чтобы моя страсть стала такой же неистовой, как страсть моей матери, и вы не смеете любить меня так же безумно, как любил ее ваш отец, — хрипло сказала она, и Кольм понял, что ни один мужчина не видел Ив такой, пусть даже ему не хотелось слышать того, о чем она говорила.

Он уцепился за это с каким-то отчаянным упоением, понимая, что эта единственная, продлившаяся всего секунду или две близость больше, чем все, чего он мог ожидать. «Останови это мгновение, — шепнул любовник, которым он мог бы стать, — этот шанс — все, что ты можешь иметь. Когда-нибудь она снова станет такой для человека, за которого сможет выйти замуж, но я первым услышал этот голос, увидел ее такой. И пусть вся ее жизнь будет принадлежать ему — ее супругу, а не мне, но этот миг мой и никогда не будет принадлежать ему». Что только подтверждает, насколько он не годится для нее, строго сказал себе Кольм, пытаясь пробудить к жизни свое уснувшее сознание.

— Звучит как проблема, не имеющая решения, — хмуро признался он. И весь холод этого зимнего месяца и этих северных мест, и угрюмая громада замка Даркмер, залитая дождем, — все слилось в одном оглушительном «нет», обращенном к чувственной встрече их тел, которая до сих пор не прерывалась, потому что они по-прежнему стояли обнявшись, как будто не смогли бы перенести потерю этого тепла и всего того, от чего они должны были отказаться. Та часть его души, которую Кольм считал умершей, уже тосковала о ней, и ему казалось, что эта тоска будет длиться вечно. Возможно, он был истинным сыном лорда Кристофера, с горечью подумал он, и разочарование неутоленной страсти пронзило его, как французская пуля шесть месяцев назад.