Возвращение в Рим должно было бы быть прекрасным. Габи снова взяла дочь на руки; забрала ее из дома матери в свою квартиру и опустила шторы, чтобы отгородиться от мира в их маленьком убежище.

Но покой был хрупким и в любой момент мог быть разрушен — и будет разрушен, в этом Габи не сомневалась.

Шли дни. От Алима ничего не было слышно, но отсутствие связи не приносило облегчения. Она знала, что Алим будет пытаться добраться до нее. До них.

Семь дней солнце вставало на востоке, как положено, и садилось на западе, но расстояние и время не успокаивали Габи. Она знала, что Алим стремится быть близким к семье; он настаивал на поддержании связи со сводным братом Джеймсом, несмотря на неодобрение отца.

А Лючия — его дочь.

Если Габи хотела устоять перед напором Алима, то ей нужна собственная жизнь. Нужно иметь возможность заботиться о дочери достаточно, чтобы она не зависела от него одного. И начинать нужно было немедленно.

— Я надеялась на более конкретную информацию! — Бернадетта была совсем не в восторге от немногочисленной информации, которую привезла из Зетлехана Габи. — Когда будет свадьба?

— Султан Алим не уверен, — ответила Габи и посмотрела на Бернадетту в упор. — Я думала… — Голос прозвучал неуверенно, и Габи поправилась: — Ты знаешь, что я давно хочу работать самостоятельно.

— Ну вот, опять. — Бернадетта закатила глаза. — Мне напомнить об условиях…

— Бернадетта, — перебила ее Габи. — Я шесть месяцев не могу нанимать твои контакты. Но они могут нанять меня.

— Тебя? — Бернадетта издала презрительный смешок.

— Роза возьмет меня на работу хоть завтра. Я много лет работала на нее. Честно говоря, пока Лючия маленькая, несколько месяцев размеренного графика выглядят весьма привлекательно. И конечно, у некоторых клиенток Розы еще нет организатора свадьбы…

Бернадетта заморгала в шоке, но быстро оправилась.

— Ты и пяти минут не продержишься в этой профессии без меня.

— Думаю, что продержусь намного дольше, — ответила Габи. — Вот и проверим. Не прямо сейчас, конечно; я только что вернулась из декретного отпуска, поэтому по закону обязана…

— Габи, это все глупости, — перебила ее Бернадетта. — Нам предстоит королевская свадьба…

— Нам? — уточнила Габи. Бернадетта впервые признала ее важность для бизнеса, и для этого потребовалась угроза ухода. — У «Матримони ди Бернадетта» есть потенциальный контракт. У меня маленький ребенок. Бернадетта, думаю, что мы можем быть хорошими партнерами, но только при определенных условиях.

— Габи, ты слишком далеко замахиваешься, — заявила Бернадетта.

— Нет, — покачала головой Габи. — Я замахиваюсь именно на то, чего заслуживаю.

— Бастиано Конти отозвал свое предложение, — сообщила Виолетта Алиму.

Обычно ему удавалось сдержать возмущенное шипение, даже если сделка срывалась на таком позднем этапе. Он никогда не раскрывал свои эмоции даже при самых доверенных сотрудниках и приближенных.

Но на этот раз он позволил себе выдох облегчения.

Он не хотел продавать «Гранде Лючию».

Алим любил это здание, оно хранило множество воспоминаний, и он не хотел закрывать эту главу своей жизни.

Лючия…

Он должен был ее увидеть.

Он просматривал фотографии дочери на телефоне — и снова наткнулся на снимок, на котором танцевал с ее матерью.

Кадр был великолепен. Пара на нем смотрела друг на друга, явно стоя на грани совместного будущего… У Алима быстрее забилось сердце.

Он открыл папку в кожаном переплете и перечитал ключевые части диктата. А потом и все остальное.

Виолетта принесла ему перекусить, но он не отослал ее, а велел принести другие документы. Древние документы с древними указами, которые ему приходилось заучивать в детстве. Теперь Алим изучал их как взрослый мужчина. Он читал древние учение и законы своей земли.

Переворачивая очередную страницу, он поднял голову и увидел своего отца.

Они практически не разговаривали друг с другом. Отец считал Алима упрямцем.

— Я выбрал невесту, — сообщил ему Алим.

— Это мое решение, — ответил Оман, который хорошо знал закон.

— Тогда проследи, чтобы это решение было правильным, — прохладным тоном ответил Алим, не скрывая угрозы, — иначе свадьбы не будет.

Оман был прав в своей оценке. Султан Алим аль-Лехан Зетлеханский был упрямцем. Он не станет слепо подчиняться древним правилам, как его отец. Он найдет способ их обойти.

Звонок Алима вторгся в покой квартиры Габи в день, когда Лючия впервые всю ночь проспала не просыпаясь.

— Я в Риме, — сообщил он, — и я хочу увидеть дочь.

Габи зажмурилась.

Она боялась этого момента и готовилась к нему, но Алим все равно ее обошел; она надеялась, что, когда встреча будет назначена, у нее будет больше времени на подготовку.

— Когда?

— Сегодня днем. Ты сможешь приехать?

— Да, у меня выходной.

— Правда?

— Бернадетта велела мне не выходить на работу, — призналась Габи. — Может, она собирается меня уволить… Я потребовала стать партнером в фирме.

Алима, похоже, не очень интересовали ее карьерные планы.

— Ты сможешь приехать в «Гранде Лючию» в час?

Габи куда больше предпочла бы запереться в квартире и спрятаться от мира, а не встречаться с Алимом, чтобы потом снова изнывать от чувств. Но она выкупала дочку и покормила. По крайней мере, присутствие малышки защитит ее от желания раздвинуть ноги перед Алимом сразу. И сам Алим должен быть занят дочерью.

По крайней мере, она была рада за Лючию. Девочка вырастет, зная своего отца.

С дочерью на руках Габи вошла в фойе «Гранде Лючии», как делала много, много раз — и остановилась как вкопанная. Цветочная композиция в центре изменилась. Вместо традиционного красного букета перед ней был великолепный букет из душистого горошка. Розовые, лиловые и кремовые тона были восхитительны. Габи замерла, любуясь, а потом прошептала дочери:

— Это для тебя! Папа сделал это для тебя!

Однако ее счастье скоро растаяло. Их встретила Виолетта; Алим не спешил их принять. Габи прижимала к груди дочь, одетую в очаровательный наряд и завернутую в новое одеяльце, и не могла поверить, что Алим будет затягивать первое знакомство с малышкой.

Но наконец Виолетта сообщила:

— Султан готов вас принять.

Они поднялись на лифте в апартаменты Алима и прошли по коридору, который Габи хорошо помнила, и теперь старалась не вспоминать свой прошлый визит — то, как Алим целовал ее, прижимая к стенам, как они вместе ввалились в дверь, в которую теперь деликатно стучала Виолетта. Как занимались любовью.

Алим стоял у окна в безупречной приемной. Вместо огня, пылавшего в камине в ту судьбоносную ночь, в камине теперь стоял осенний букет.

Огонь был укрощен. Как и сам Алим.

На нем был костюм, лицо чисто выбрито. Но хотя без традиционных одежд он выглядел не так впечатляюще, Габи ни на секунду не забывала о его власти.

Он отослал Виолетту; Габи неловко переступила с ноги на ногу, когда его взгляд сосредоточился на малышке у нее на руках, хотя Алим не подошел.

— Я ее недавно покормила, — сказала Габи резковатым тоном, — чтобы она не создавала проблем для тебя. — Виолетта специально попросила ее это сделать, чем очень разозлила.

— А тебя кто-нибудь покормил? — спросил Алим.

— Нет.

— Тогда мне стоит ждать проблем, — в его голосе прозвучал юмор, они оба понимали, что мама куда опаснее. Алим знал, что Габи играет по своим правилам; и, как отметил его отец, это делало ее неудачной кандидаткой в невесты султана.

Он приблизился и взглянул на сверток в ее руках, на закутанного в ткань ребенка. Он отвел ткань, и Габи услышала, как у него сбилось дыхание, когда он впервые увидел свою дочь.

У нее были темные волосы, как у обоих родителей, темные ресницы опускались на круглые щечки. Розовые губки бутончиком и бледная кожа, как у Габи.

Она была прекрасна.

Алим вырос с пониманием, что однажды он станет султаном султанов; но теперь он столкнулся с настоящей ответственностью — он был готов на все для дочери, хотя она еще даже не открыла глазки, чтобы на него взглянуть. Вместо этого его взгляд встретила Габи. Хотя она бережно держала младенца, вся ее поза давала понять, что и она сделает все, чтобы защитить ее — и себя.

И это делало ее удачной невестой.

Ради Габи Алим уже свернул горы. Но об этом он собирался рассказать ей позже.

— Можно ее подержать?

Габи вручила ему ребенка и впервые увидела неловкость в его движениях, когда Алим пытался приспособиться к младенцу. Она не стала его поправлять; наоборот, отошла и присела за стол.

Она едва не плакала от того, как нежно Алим держал малышку, сколько любви было в его глазах. Как жаль, что они не смогут стать семьей… Пустыня снова манила ее, как и Алим.

Лючия открыла глаза.

Алим никогда не сомневался, что Лючия его дочь; любое сомнение было бы сейчас опровергнуто, потому что у нее были синие с переходом в серый глаза, с теми же серебряными искрами, которые он каждое утро видел в зеркале. Она посмотрела прямо на отца, улыбнулась и завоевала все его сердце.

— Я мог бы прожить всю жизнь и не узнать о ней.

— Нет, — сказала Габи. — Я прожила свою жизнь, не зная своего отца, и не поступила бы так с дочерью. Я собиралась подождать еще немного, набраться сил, а потом рассказать.

— Набраться сил… для чего?

— Для того, чтобы сказать тебе «нет».

Он едва заметно выгнул брови, словно сомневаясь в ее способности когда-либо это сделать. Габи выпрямилась.

— Я говорила серьезно, когда сказала, что не стану твоей фавориткой, Алим. Ты всегда сможешь видеться с дочерью, когда приезжаешь в Рим, но я не стану ездить в пустыню.

— Правда?

— Да.

Она должна была быть сильнее, чем кажется, потому что сама почти верила, что сможет ему отказать.

— Значит, ты будешь жить одна и…

— Этого я не говорила, — поправила Габи. — Ты женишься на невесте, которую выберет для тебя султан султанов, а я буду жить своей жизнью. Не как Флер, которая живет в одиночестве и ждет визитов своего любовника.

— Значит, ты рассчитываешь найти другого мужчину?

— Да.

Алим уставился на нее. Габи старалась не смотреть ему в глаза, потому что не могла представить, что будет встречаться с другим мужчиной. Никогда. Она не могла вообразить себя ни с кем, кроме него. Но ей необходимо было верить в эту возможность, потому что она не станет его наложницей и не станет жить в одиночестве.

Минуты шли медленно. Прошло полчаса. Наконец Алим вызвал Виолетту; вместе с ней явилась няня для Лючии, чтобы унести девочку.

— Я думал, что ты хочешь пообщаться с ней, — сказала Габи.

— Мне не нужно смотреть на нее не отрываясь, чтобы ее любить. Я прикажу подать тебе закуски.

Алим продолжил:

— Я отменил продажу «Гранде Лючии».

— Я думала, что контракты уже подписаны.

— Нет. Бастиано отозвал свое предложение.

Теперь Габи закатила глаза. Это значило, что Алим намного чаще станет появляться в Риме. Она предпочитала, чтобы он оставался вдали; так было безопаснее.

Вошла горничная и подала чай, и кофе, и арабские сладости. Алим отказался от напитка.

— Чувствуй себя как дома, — сказал он Габи, когда горничная вышла.

— А ты куда идешь?

— В постель, — ответил он. — Я читал, что рекомендуется спать, пока спит ребенок.

Габи не могла не улыбнуться в изумлении, вспоминая, как много часов укачивала малышку и дремала на диване по двадцать минут. Он не представлял, что это такое!

— Полчаса отцовства, и ты уже устал? — обвиняюще спросила она.

— Если бы я знал, то у меня за спиной были бы уже месяцы отцовства, — поправил ее Алим. — А так… у меня только месяцы воздержания, за исключением той одной ночи в пустыне.

И так он снова напомнил ей о том, о чем она старалась не думать.

Габи отвела взгляд, стараясь не вспоминать, как делила с ним постель.

Но Алим, ушедший в спальню, где так много было приготовлено для нее, обнаружил, что ее слова распалили его.

Возможно, дело было в гордости; однако еще ему нужно было знать, что не только Лючия его дочь, но и Габи принадлежит ему — что он всегда будет и останется ее единственным мужчиной.

Он начал раздеваться и тут вспомнил, что для запланированного предложения ему нужно быть одетым и стоять, когда Габи войдет в комнату. А она обязательно должна была войти, вот-вот. Он ждал, но она не появлялась.

Алим редко сердился, но сейчас происходящее было достаточно важным, чтобы он рассердился. И заревновал. Габи его завела. В день, который должен был стать самым романтическим для них обоих, она заговорила о других мужчинах! О, как Алим хотел доказать ей, что это невозможно, что других мужчин никогда не будет…

И поэтому Алим отложил свои планы, открыл тумбочку у кровати и достал свою коллекцию бриллиантов. Из них он выбрал лучший, а потом опустил шторы и выключил свет.

И вышел в гостиную, где Габи пила чай.

Он заметил, как она постукивает каблуком, но в остальном она выглядела спокойной, как гостья отеля в фойе, которая ждет готовности номера или прибытия такси.

В душе Габи спокойствия на самом деле не было. Она боролась с собой, чтобы сидеть и пить чай, а не последовать за Алимом в спальню. У нее дрожали руки от яростного желания; она жаждала, чтобы этот визит как можно скорее закончился. Чтобы вернулась няня с ее дочерью, и они смогли уйти.

Алим вышел к ней, без пиджака, без галстука, в полурасстегнутой рубашке, словно он раздевался и вдруг о чем-то вспомнил. Так и оказалось.

— Значит, у тебя будут другие мужчины? — спросил он. В его низком голосе звучала доля насмешки, словно он сомневался в возможности этого.

Габи знала, что все, что она сейчас скажет, определяет их будущее.

Она не станет такой, как Флер; не будет сидеть в фойе отеля, пока на нее никто не обращает внимания. Она не станет наложницей, с которой занимаются любовью, чтобы потом вернуться к жене.

Как Алим смеет такое ей предлагать?

Она посмотрела ему прямо в глаза и начала играть в опасную игру с уже рассерженным султаном.

— Может быть, всего один, — сказала она. — Может быть, я найду любовь всей своей жизни.

— Может быть, ты его уже нашла, — заявил Алим.

— Как такое возможно, — возразила Габи, — если он собирается жениться на другой?

Она обнаружила, что у нее хватает сил, чтобы смотреть ему в глаза и говорить то, что раньше она бы сказать не осмелилась. Теперь она стояла на своем, полная решимости.

Алим достал из кармана и положил рядом с ее чашкой бриллиант. Великолепный образец.

— Ты будешь жить в роскоши, — сказал он. Любая другая потянулась бы за камнем; Габи только сделала глоток. — Но никогда больше не говори о других мужчинах. А теперь идем в постель.

И он удалился в спальню.

Она не собиралась поддаваться.

Габи встала, пересекла комнату и выглянула в окно.

Лимузин невесты подъехал к церкви через дорогу; она видела, как невесте помогают выйти, как поправляют ее платье. Рядом стояла маленькая девочка с цветами.

У Габи сжалось сердце. В детстве она представляла себя на месте этой девочки. Но не невесты. Невестой она себя никогда не видела. И теперь узнала почему.

Ей суждено быть только наложницей.

Нет!

Наблюдая за невестой, идущей в церковь, Габи разрывалась между нежеланием становиться наложницей и мыслью, что наложница — это лучше, чем старая дева, которая всю жизнь вспоминает две лучшие ночи в своей жизни.

Но этим и ограничится ее личная жизнь. Потому что хотя она отважно бросала вызов Алиму, но в душе знала, что другого мужчины у нее быть не может. Она уже нашла любовь своей жизни.

Однако если она согласится стать его наложницей, то пойдет против всего, во что верит; и, если одна мысль об этом ей так неприятна, целая жизнь в этом качестве будет невыносимой. К тому же она была не создана для секретов — она хотела рассказать об их любви всему свету, а не сливаться с фоном.

Нет, Габи не собиралась становиться его наложницей. Но двери спальни все равно звали ее.

«Установи границы», — зазвучали у нее в голове давние слова Алима. Делай только то, что готова делать. Что тебя устраивает…

Габи знала, чего она хочет.

Она нашла ручку и бумагу и написала три коротких слова: «Спасибо, но нет».

Она не станет содержанкой. Не станет как Флер, которой платят бриллиантами, у которой есть все, кроме уважения.

Потом она разделась и обнаженной прошла к закрытым дверям спальни.

Она не станет плакать, не станет мученицей. Делая последние шаги, Габи знала, чего хочет.