Все это я подумал сразу. Хотя и были еще сомнения. Мало ли… Ведь всех тонкостей дела я не знаю. А вдруг и на самом деле здесь что-то нечисто?

И вот не могу удержаться, чтобы не привести чье-то стихотворение, которое прочитал мне мой друг по памяти:

Каспаров производил впечатление загнанного… Но, может быть, он преувеличивает? Может быть, ничего не случится? Так думал я. Но не он. У него был большой опыт в отношениях со следователями и милицией — не то что у меня (с одной стороны — Жора Парфенов, с другой — газета Центрального Комитета КПСС). Он хорошо знал, что они делали с Клименкиным, с Анатолием Семеновым и с другими — теми, о которых он тоже знал, но которые никак не причастны были к «Делу Клименкина».

Потому что безнаказанность. Потому что «угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность». А она не кончалась. Она, наоборот, торжествовала! Вот ведь и адвокат из Москвы приезжал, и корреспонденты один за другим, и даже пленум был, ну и что? Съели? Клименкина освободили, ладно уж, хватайте эту «кость», подавитесь. А в остальном… Семенова сжевали, теперь и еще одного сжуем!

Он периодически вздрагивал — дрожь волнами ходила по его телу, я хорошо знаю это состояние, у меня бывало. Состояние загнанности, когда ты — одни, а их — много. Василий Железнов не спускал с него глаз, как с ребенка.

— Тихо, Виктор, — сказал я. — Погоди. Сначала надо успокоиться. Ты же знаешь. Помнишь, что ты говорил Семенову?..

Тут я осекся. Этого нельзя было говорить, тут я дал маху. И пытался поправить дело бодростью тона.

— Ты — гражданин Союза, запомни это. Страх — самый главный наш враг. Слушай внимательно. Надо встретиться с Беднорцем, это раз. Ты не встречался с ним? Ну вот, обязательно с ним. А главное: все четко напиши, чтобы было твое письменное объяснение, понял? Тогда нам легче будет тебе помочь. Я вот что сделаю: напишу, во-первых, письмо Аллакову, я слышал, что он теперь член Верховного суда республики. Эх, жалко, что не вышла повесть — он ведь там один из героев, легче мне было бы… — ну да ладно. Затем — письмо главному редактору газеты — он в курсе «Дела Клименкина», если повесть не печатает, пусть хоть так поможет. Потом…

Рассказывая и слушая меня, он ходил по комнате, часто наклонялся и ковырял что-то на полу.

— Ты что делаешь? — спросил я наконец.

— А пятна у тебя, — сказал он. — На полу пятна. Краска, что ли, осталась. Я не люблю, когда пятна. Я и дома слежу, чтобы пятен не было…

Они с Василием переночевали у меня, а потом поехали в гостиницу, где Виктор должен был написать объяснение.

На несколько дней он исчез, а потом от Беднорца я узнал, что он улетел обратно в Мары. Объяснения он так и не написал. Мы думали, что, может быть, все обойдется.

Начался новый, 1978 год. От Каспарова не было вестей. Дела с «Высшей мерой» не двигались.