Ну почему все же так слабо добро? — частенько думаем мы в горечи и печали. Почему именно то, что, казалось бы, нужно всем — добросовестность, взаимная поддержка, солидарность людей в хорошем общем деле, — почему это бывает так редко? Тогда как обратное — сплошь да рядом? Как дошли мы до того, что о естественных, казалось бы, человеческих свойствах, о порядочности говорим как о героизме?

Мы боимся иметь свое мнение… Как в анекдоте: «У вас есть свое мнение?» — спрашивает сурово руководящий товарищ. «Да, есть… — нерешительно отвечает подчиненный, но тут же спохватывается: — Но я с ним решительно не согласен!»

В «Деле Клименкина» ведь что особенно характерно? То же самое! С чего началось? С того, что Ахатов, недолго думая, принял первую же, удобную для него версию, арестовал Клименкина — и это как раз можно понять. Но дальше-то, дальше…

Приятели предали, сослуживцы на своем «собрании» тотчас общественного обвинителя выдвинули — на поводу у следователя пошли, следователь Джумаев давил и на них, и на обвиняемого, и на свидетелей. Тут же и классические лжесвидетели отыскались.

Да, конечно, заявил о себе и Каспаров — решительно согласился он со своим мнением, — за ним и другие не поддались, потому только и начался «обратный ход». Но сколько же было затрачено сил, сколько чуть ли не героизма понадобилось хорошим — а в общем-то, просто нормальным! — людям, чтобы добиться такой вот победы…

А дело-то почти с самого начала ясно было. Ведь произошла ошибка, всего-навсего — одна ошибка Ахатова. Точнее — одно только злоупотребление властью. А дальше…

Да, вот что не давало покоя. Если бы с самого начала люди, которые были втянуты в дело, говорили только правду и видели все так, как есть, а не так, как требовали какие-то побочные соображения, то не закрутилось бы ничего. Если бы все были «согласны со своим мнением»… Застопорилось бы дело на первых же оборотах! И не было бы стольких жертв с обеих сторон, и истинные преступники скорее всего были бы найдены. И самому Ахатову, пожалуй, пошло бы на пользу — глядишь, и понял, что нельзя так спешить, когда дело касается судеб людей, нельзя в самонадеянности своей заноситься. Всем лучше — и свидетелям, и сослуживцам, и следователям, и судьям, не говоря уже о подсудимом — всем! Так почему же…

Ну, хорошо, думал я. 25–30 лет назад те, кто имел свое мнение, подчас рисковали свободой и жизнью. Но теперь-то, после XX и XXII съездов, положение изменилось. Теперь никто как будто бы не ждал ночью требовательного стука в дверь. Так почему же… Даже мой малый опыт подсказывал: почти каждый из нас может сделать немало. А в «Деле Клименкина»? Один-единственный Каспаров смог повернуть дело вспять, а появились потом и Румер, и Касиев, и Беднорц, и Сорокин… Так почему же все-таки согласных со своим мнением, верных ему, отвечающих за него у нас так мало?