Петр Данилович Бойченко считался одним из лучших следователей прокуратуры Туркмении. Обаятельный, энергичный, подтянутый, он умел располагать к себе людей. Щедрая природа наделила его не только приятной внешностью. Все давалось ему легко, если существует такого рода талант — талант следователя, то Бойченко был наделен им в полной мере. Он умел сразу, ухватив суть дела, поймав нужную, единственно верную, с его точки зрения, версию, выделить главное и, последовательно отсекая все лишнее, докопаться до сути — раскрыть дело так, что и прокурору, и судьям, и самому преступнику все становилось ясно с предельной точностью. Он сумел овладеть искусством допроса — этой тонкой процедуры, когда из хаоса бесконечных жизненных ситуаций, из сумбура памяти каждого участника «дела» необходимо выделить — ясно, коротко и недвусмысленно — именно то, что нужно. Постепенно, кирпичик за кирпичиком, возводил он величественное здание обвинительного заключения или постановления о прекращении дела. То, что он сооружал, порой казалось реальнее, чем сама реальность, ибо в хаосе повседневности, в сумбуре разных человеческих мнений где она, объективность? Где совершенство картины?.. А у него все получалось четко и однозначно.

Конечно, каждый участник события интерпретирует его по-своему, исходит из своих собственных интересов. Но нечто объективное все же есть. Объективность — это факт события. И задача следователя так воссоздать событие, чтобы ни у кого не оставалось сомнения в единственности, а стало быть, и истинности интерпретации. И тогда, изложенная в обвинительном заключении (или в постановлении о прекращении дела), она становится несомненной и наиболее полной объективностью. Правдивее, чем сама правда. Так, очевидно, считал Бойченко. И все бы хорошо, но…

Изучив «Дело Клименкина», Петр Данилович понял: сложность дела не в запутанности показаний слишком большого числа прямых или косвенных участников, как это часто бывает. Наоборот. Сложность в крайней беспомощности тех, кто вел дело, в упущенном времени и в катастрофически малом, безнадежно малом числе улик и свидетелей. И в количестве затронутых делом лиц. Не преступников, не жертв, не свидетелей, а работников аппарата: милиции, прокуратуры, суда… Единственно серьезной, но решающей уликой могло бы стать опознание Клименкина потерпевшей. Но оно проведено так неграмотно, так плохо оформлено, что не случайно фигурировало уже в «Бюллетене Верховного суда СССР» (71; № 2) под рубрикой: как не надо проводить опознание. Эта, в сущности, единственная более или менее серьезная подпорка — насквозь гнилая, и неудивительно, что второй процесс оказался столь безрезультатным.

Грустная картина.

Однако, как всегда, когда попадались трудные, запутанные дела и поначалу казалось, что ровным счетом ничего нельзя сделать, все безнадежно, невосстановимо, невосполнимо, вдруг обнаруживались концы тех ниточек, потянув за которые, все-таки можно было кое-чего добиться. Так, в развалинах, казавшихся до того бесформенной грудой, вдруг начинают проступать уцелевшие детали — карниз, оконная рама, часть колонны, угол… — и вот уже постепенно угадывается прежний облик дома; так во время обыска, поначалу совершенно бесплодного, вдруг попадает в руки следователя клочок смятой и как будто бы совершенно бесполезной бумажки — и несколько бессвязных слов, уцелевших на ней, дают толчок мысли, которая, уцепившись за эту крохотную соломинку, добирается в конце концов до сути.

Это только поначалу кажется, что ничего сделать нельзя. Сделать всегда что-то можно. Безвыходных положений не бывает.

И в конце концов Бойченко почувствовал, что его начинает охватывать знакомый азарт.

«Петр любое дело может обыграть, он умница», — говорили о нем его приятели. «Был бы человек, а дело, если нужно, найдется» — вспоминается и такая еще поговорка, циничная, но, увы, точная в отношении потенциальных возможностей следователя. «Раз надо — сделаем!»

Оставалась дилемма: либо исследовать все вероятные версии, либо новым расследованием укрепить старую версию, что убийца — Клименкин, и он один. Что выгоднее? Что нужнее? Что проще наконец?

Бойченко принялся за работу.

Да, все бы хорошо, если бы…