Целитель прибыл после обеда. Невысокий и отнюдь не худощавый, он походил фигурой на борца сумо – плечи, невзирая на рост, почти так же широки, как и у Роджера. Он не представился, только вежливо кивнул миссис Макларен, окинул одним цепким взглядом комнату и сосредоточился на Баке, который к тому времени погрузился в беспокойный сон, не проснувшись даже от суеты из-за прихода целителя.

– Он говорит, сердце… – неловко начал Роджер.

Мужчина косо взглянул на него и взмахнул рукой, обрывая на полуслове. Он уставился на Бака. Все Макларены затаили дыхание в ожидании сказочного зрелища.

Целитель же кивнул самому себе, снял пальто и закатал рукава, обнажая загорелые мускулистые предплечья.

– Что ж… – Он сел на кровать и положил Баку руку на грудь. – Давайте-ка…

Лицо у него вдруг побелело, и он вздрогнул, словно бы ужаленный током. Тряхнул головой и распахнул Баку рубашку, кладя ему на грудь обе руки.

– Иисусе, – прошептал он. – Cognosco te!

У Роджера каждый волосок на теле встал дыбом, как при грозе. Мужчина говорил на латыни, и сказал он: «Я тебя знаю!»

* * *

Макларены наблюдали за работой целителя с величайшим уважением, но без особого страха. Роджер же, немного смысливший благодаря Клэр в психологии исцеления, очень впечатлился. И, надо признать, изрядно испугался.

Целитель долго стоял неподвижно, держа руки у Бака на груди и запрокинув голову. Лицо его было очень сосредоточенным, словно он прислушивался к чему-то далекому. Потом забормотал под нос – Роджер узнал латинскую «Патер ностер», хотя, судя по благоговейному восторгу Макларенов, тот с тем же успехом мог нести любую абракадабру. Потом, не убирая рук, принялся выстукивать толстым указательным пальцем, будто бы по клавише фортепиано, медленный ровный ритм.

Тук… тук… тук… Так продолжалось довольно долго, все в комнате уже начали дышать – даже Бак, чье удушье понемногу спало и легкие вновь заработали в обычном режиме. А пальцев уже было два. Тук-тук… тук-тук… тук-тук. Медленно. Ровно, как метроном. Тук-тук… Тук-тук… Этот звук успокаивал. Завораживал. И вдруг Роджер понял, что это ритм его собственного сердца. Изумленно обвел взглядом комнату, полную Макларенов, застывших с разинутыми ртами, словно всех их сразил приступ насморка, и у него возникло впечатление, что их сердца тоже стучат в том же ритме.

По крайней мере, дышали они как один; вдохи и выдохи будто морской пеной накатывали на берег. Роджер тоже набирал воздух вместе с ними, не в силах противостоять ритму, разрушить это единство, охватившее всех людей в хижине: от Ангуса Макларена до крошки Джозефины, таращившей глаза на руках у матери.

Все они дышали воедино, и сердца их бились как одно – каким-то чудом поддерживая больного, точно баюкая его, обнимая, уберегая. Сердце Бака лежало в ладонях Роджера увесистым речным камешком, причем уже давно, но он только сейчас, внезапно, ощутил его вес и форму. И… пульсацию в один такт с его собственной мышцей в груди. И, что самое странное, это не казалось чем-то необычным.

Роджер даже знал, как объяснить это чувство. Массовым внушением, гипнозом. Он и сам умел так прежде, когда во время пения музыка завлекала его слушателей и они были готовы последовать за ним куда угодно. Такое пару раз случалось даже во время проповедей: люди внимали ему и заражались общим настроем.

Непривычно только видеть, как все происходит настолько спонтанно, без какой-либо подготовки. Да и жутковато испытывать подобный эффект на себе.

Однако что пугало более всего – так это синий свет, охвативший руки целителя.

Никаких сомнений. Это не трюк, не уловка, не случайная игра света. Без ярких неоновых всполохов: просто между пальцами целителя показались тусклые синие огоньки, постепенно перебравшиеся на тыльную сторону ладоней и словно просачивающиеся в грудь Бака.

Роджер, не двигая головой, краем глаза осмотрел комнату. Макларены по-прежнему не шевелились, но никаких признаков удивления не выказывали. Значит… не видят? По плечам Роджера побежали мурашки. Почему же тогда видит он?..

Тук-тук… тук-тук… тук-тук… Все в том же ритме – однако Роджер уловил некоторое изменение. Не в действиях целителя, нет. Но что-то стало другим. Он невольно взглянул в ладони, где по-прежнему ощущалось сердце Бака, и с удивлением обнаружил полупрозрачный круглый объект. Причем мерно пульсирующий сам по себе.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук… Теперь целитель следовал за ним, уже не направлял. Не замедлял нарочно ритм, но делал более долгие паузы между ударами, позволяя сердцу Бака сжаться самому.

И наконец слабый звук затих, и в комнате на три биения сердца повисла полная тишина. А потом она лопнула мыльным пузырем, и свидетели чуда замотали головами, словно стряхивая сон. Роджер сжал опустевшие руки.

– С ним все будет хорошо, – уверенно сообщил целитель миссис Макларен. – Пусть выспится, а когда проснется, дайте поесть.

– Благодарим вас, сэр, – пробормотала миссис Макларен и похлопала по спине Джозефину, задремавшую с открытым ртом, роняя струйку слюны на плечо матери. – Постелить вам у очага?

– О, нет-нет. – Целитель улыбнулся, набросил на плечи пальто и нацепил шляпу. – Мне недалеко.

Он вышел, а Роджер, выждав минуту, чтобы люди отвлеклись на свои разговоры, последовал вслед за ним, тихонько прикрыв за собой дверь.

* * *

Целитель ушел недалеко; Роджер видел в сумраке его силуэт: он склонил колени перед крошечным святым артефактом у дороги, а полы его пальто трепались на ветру. Роджер медленно приблизился, стараясь не нарушить молитвы, и сам невольно склонил голову перед древней, утратившей от времени лицо фигуркой.

«Убереги их от зла, – взмолился он. – Помоги вернуться к ним… вернуться к Бри».

Большего он не успел: целитель уже вставал на ноги, но в любом случае самое главное он сказал.

Тот, должно быть, не слышал шагов, потому что повернулся и с удивлением заметил Роджера. Впрочем, он сразу же его узнал и чуть устало улыбнулся, ожидая просьбы о частной консультации.

Однако Роджер трясущейся рукой ухватился его за плечо. Мужчина изумленно округлил глаза.

– Cognosco te, – очень тихо сказал Роджер.

Я тебя знаю.

* * *

– Кто вы? – Доктор Гектор Макьюэн взволнованно щурился от ветра. – Вы оба – кто вы такие?

– Думаю, вам виднее, – сказал Роджер. – Тот… Тот свет от ваших ладоней…

– Вы видели.

Макьюэн не спрашивал, и в его глазах плеснулась тревога, заметная даже в сгущавшихся сумерках.

– Да, видел. Откуда вы… – Роджер замялся, стараясь поточнее сформулировать вопрос, но вариантов было не так уж много: – Из какого вы времени?

Макьюэн тревожно обернулся через плечо, но дверь хижины плотно закрыта, и из дыры в крыше сочится дымок. Заморосил дождь, зашуршав по вереску, росшему вдоль тропинки. Макьюэн вдруг взял Роджера за руку и потянул за собой.

– Идемте, – велел он. – Не стоит здесь стоять, вымокнем до костей, застудимся насмерть.

И впрямь застудятся: дождь все усиливался, и Роджер, выскочив без пальто и шляпы, уже изрядно продрог. Макьюэн торопливо зашагал сквозь темные заросли можжевельника к полуразрушенному дому, сулившему хоть какой-то приют. Крыша у хижины сгорела, причем недавно, здесь еще пахло гарью. Впрочем, один соломенный угол уцелел, и они съежились под ним, укрываясь от ветра и дождя.

– Тысяча восемьсот сорок первый год от Рождества Христова, – непринужденно произнес Макьюэн, стряхивая с пальто мокрые капли. И вопросительно взглянул на Роджера.

– Тысяча девятьсот восьмидесятый, – с колотящимся сердцем отозвался тот. Откашлялся и повторил год: от холодного воздуха горло сковало, и слова вырывались хриплым карканьем. Макьюэн подался ближе, присматриваясь.

– Что это? – спросил он внезапно. – Ваш голос… Он сломан.

– Да так, пуст… – начал Роджер, но целитель уже ощупывал ему шею, благо она была открыта.

Он зажмурился, не сопротивляясь.

Пальцы у Макьюэна оказались холодными; леденящими касаниями они скользили по горлу, очерчивая линию шрама, а потом, уже крепче, сжались на поврежденной гортани, перекрывая на миг воздух. Роджер закашлялся. Макьюэн удивленно округлил глаза.

– Еще, – велел он.

– Что, покашлять? – прокаркал Роджер.

– Да, да, – закивал Макьюэн, ослабляя хватку. Теперь он бережно обхватывал горло всей ладонью. – Покашляйте, потом выждите немного, и еще раз.

Роджер любезно исполнил его просьбу, хотя с каждым выдохом горло болезненно сжималось под рукой целителя. Наконец тот удовлетворенно кивнул.

– Знаете, что такое подъязычная кость?

– Полагаю, она где-то в горле. – Роджер откашлялся и потер шею, чувствуя, как царапает руку шрам. – А что?

Он не знал, обижаться ли на столь грубое нарушение личных границ. Кожу до сих пор покалывало там, где ее касался Макьюэн.

– Она находится здесь. – Целитель указал чуть ниже подбородка. – Будь она здесь… – он сместил палец на дюйм ниже, – вы, сэр, были бы уже мертвы. Косточка эта очень хрупкая. Ее легко сломать – что рукой, что веревкой.

Он отступил на шаг, с любопытством поглядывая на Роджера, но осторожность оказалась сильнее.

– Вы и ваш друг словно бы… от кого-то бежите?

– Нет.

Роджер вдруг ощутил невероятную усталость: сказался тяжелый день и бессонная ночь. Он беспомощно обернулся в поисках хоть какого-нибудь стула. Увы, пусто, лишь в углу лежит пара обугленных камней от стены, свалившихся с остатками крыши. Роджер сдвинул их вместе и сел, задрав колени.

– Я… – Он потрогал горло. – Это случилось давно и никак не связано с… с тем, что мы ищем моего сына. Ему всего девять.

– О господи! – ужаснулся Макьюэн. – Как же так…

Роджер вскинул руку.

– Сперва вы. – Он снова закашлялся. – Я расскажу все, что знаю, но сперва вы. Пожалуйста.

Тот поджал губы, но, подумав хорошенько, все-таки пожал плечами и с кряхтением сел рядом.

– Я был врачом, – заговорил он внезапно. – В Эдинбурге. Отправился в горы, чтобы пострелять с другом рябчиков. В ваше время, сто лет спустя, на них охотятся?

– Еще как. Слишком уж они вкусные, – насмешливо ответил Роджер. – Значит, вы попали сюда через Крэг-на-Дун?

– Да, я… – Тот вдруг оборвал себя на полуслове, осознав истинный смысл вопроса. – Господи Иисусе, вы хотите сказать, есть и другие такие же места?

– Да. – У Роджера на руках вздыбились волоски. – Я знаю как минимум о четырех. Наверняка есть еще. Сколько каменных кругов наберется в одной Британии?

– Даже не представляю…

Макьюэн явно был очень потрясен. Он встал и подошел к обгоревшему дверному проему. Лишь бы ему на голову не упал камень, не пришиб ненароком насмерть… по крайней мере, пока Роджер не выслушает его историю до конца.

Тот стоял долго, глядя на дождь, сыпавший серебристыми полосками, словно кошачья шерсть. Наконец встряхнулся и, приняв решение, зашагал обратно.

– Ладно, хранить секреты ни к чему. Надеюсь, вы тоже будете со мной откровенны.

Он не спрашивал, но Роджер все равно кивнул.

– Итак, рябчики. Мы забрели в болото под тем холмом. Вдруг из зарослей прямо у моих ног выскочила лиса. Одна из собак взбесилась и рванула за ней. Брюер… так звали моего приятеля – Джозеф Брюер – побежал за ней, но он сильно косолапит… косолапил, – уточнил Макьюэн с недовольной гримасой. Роджер чуть не улыбнулся: уж больно знакомым было это чувство. – Он носил особую обувь, поэтому ходить мог легко, но вот лазить по горам…

Макьюэн пожал плечами.

– Значит, за собакой побежали вы, и…

При мысли о камнях Роджера передернуло, и Макьюэна тоже.

– Именно.

– А что собака?.. – внезапно спросил Роджер.

Макьюэн заметно удивился и даже обиделся.

– Откуда мне знать? Куда-то пропала, а меня, представьте себе, тогда мало волновала ее участь.

Роджер развел руками в извиняющемся жесте.

– Просто интересно. Мы с женой пытаемся узнать о путешествиях как можно больше… ради детей.

Последние слова застряли в горле, срываясь на шепот, и Макьюэн сменил гнев на милость.

– Да, конечно. Вы говорили про сына?

Роджер кивнул и как мог рассказал про Кэмерона, письма и – после некоторых сомнений – об испанском золоте: надо же было хоть как-то объяснить мотивы похищения, а у него сложилось такое чувство, что Макьюэну можно доверять.

– Боже мой, – бормотал доктор, в ужасе качая головой. – Я поспрашиваю пациентов. Может, кто видел…

Он вдруг оборвал себя, словно бы чего-то испугавшись. Причем не похищения ребенка и не того факта, что он в своих приключениях не одинок…

Роджер замер, вспомнив синее свечение от пальцев Макьюэна и гримасу удивления на его лице. Cognosco te. Я тебя знаю. Скорее восторг, нежели потрясение. Он и Бак – не первые путешественники на памяти доктора. Однако о других он молчит. Почему?

– Давно вы здесь? – спросил Роджер.

Тот вздохнул и потер лицо.

– Может, даже слишком давно… Около двух лет. Кстати, о времени. – Он неожиданно встал, накидывая на плечи пальто. – Через час уже совсем стемнеет. Мне пора идти, если хочу к ночи попасть в Крансмуир. Приду завтра навестить вашего друга. Тогда и поговорим.

Он шагнул было к выходу, но внезапно обернулся и, вытянув руку, опять потрогал Роджера за горло.

– Может быть, – сказал он самому себе. – Посмотрим.

Кивнул и зашагал по тропинке, а полы его пальто раздувались на ветру крыльями летучей мыши.