Гостиница как гостиница. Сейчас всюду строят такие: светлые стеклянные коробки в девять, двенадцать, четырнадцать и больше этажей. Отличные номера. Шикарные холлы. Телевизоры, холодильники новейших марок. Скоростные лифты. Нажмешь кнопку — и летишь вверх. Как космонавт в кабине корабля!

Я — наверху. У меня — балкон.

И я кормлю птиц. Не за этим, конечно, приехал сюда, но птиц люблю с детства. Даже когда в армии служил, в запасном полку, кормил. И на фронте, если доводилось.

В пору завтрака, обеда и ужина, если я в гостинице, не стесняюсь прихватить кусок хлеба, а то и колбасы, что сам не съел. А потом раскрошить это на балконе и смотреть…

У меня — птицы любопытные. Воробьи и синицы. Но ни один воробей не похож ни на одну синицу. Ни одна синица не похожа ни на одного воробья. И самое странное: ну, воробьи — воробьи, синицы — синицы, но оказывается, что и между собой они не похожи. Я уже знаю разных воробьев и разных синиц. Из синиц, самых приятных моему сердцу, я выделяю синичек. Может быть, и нет такого понятия, но синичка для меня ближе, чем просто синица.

А проверяется все очень просто, по-человечески, на деле.

Забыл или не успел посыпать корм, одни птицы в окно долбят:

— Давай, мол, давай!

Другие — в сторонке, только смотрят на меня:

— Дашь или не дашь?

А тут еще и борьба между ними, и включаются в эту борьбу не только они, по характеру различные, а и другие птицы — голуби, галки, вороны, чайки, пугающие всех…

* * *

Тук-тук-тук!

Синичка робко — тук-тук — стучит в окно.

«Что ж ты, дескать, вчера и позавчера меня кормил, а сегодня забыл? Или эти самые воробьи все съели? Тогда извини, пожалуйста! Ты не знаешь, какие они нахалы, а уж я-то, поверь, знаю. Второй год живу с людьми».

Эта синичка славная. Моя приятельница. И хорошо, что рядом с ней на балконе сейчас никого.

Но у меня нет хлеба.

Есть конфеты. Последние, что вчера гости не съели.

Я открываю окно, шуршу бумажкой и разламываю руками конфету, как могу мельче:

— Подожди, подожди, сейчас. Не сердись, что более вкусного нет.

Синичка сидит на краю балкона, но в отдалении от моего окна и я понимаю ее: «А мало ли что! Вдруг этот дядя, как тот воробей. Чуть ли не в любви признавался, а когда еду увидел, отпихнул, клюнул, да так больно…»

Я это видел. Конечно, синичке сейчас бы кусочек колбаски с жирком! Но есть только конфеты.

Синичка от волнения чистит перышки — желтые, белые — и даже черную головку и смотрит бусельными глазами то на меня, то по сторонам.

Дешевая конфета разломлена, рассыпана:

— Ну, давай!

Окно я закрываю, чтобы не смутить синичку, и она, озираясь, бросается и начинает клевать.

А у меня тут — сомнение. Смотрю на нее, и она не пугается, видя меня рядом, из-за окна, но вроде не та это синичка, которую я кормил вчера…

* * *

Вчера на балконе моем было действо, целое представление, которое, пожалуй, редко увидишь.

Рано проснулся, рано зажег свет в своей комнате и, не зная, что делать до завтрака, а завтракать раньше восьми не пойдешь, стал бродить из угла в угол.

Чуть-чуть светало. По осени так и должно быть. Темнеет теперь рано, а светлеет поздно.

Старый московский водохлеб, я взял термос с чаем, потом вспомнил, что есть у меня колбаса и хлеб, перекусил, и тут начался рассвет. Выбралось солнце из-за облаков и осветило окно, и появились птицы — сначала воробьи, а потом милые моему сердцу синицы.

Я положил им все, что мог: и хлебные крошки, и мелко разрезанные кусочки колбасы, — и где-то минут через десять началось представление.

На балкон слетелись синицы разные, воробьи разные, один голубь и одна сорока. Все были очень осторожны, в ожидании завтрака, пока не двигались, но стоило одной из птиц чуть шевельнуться, как все другие бросались на нее. То такой птицей была глупая синица, то воробей, то голубь, а то даже сорока. Еда была рядом, и борьба шла вокруг еды, но, и взлетая после очередной перепалки, птицы возвращались, садились на край балкона, в отдалении друг от друга, смотрели внимательно по сторонам, но к еде не бросались. И вели себя если не враждебно, то как-то недружелюбно. Правда, когда рядом проносились галки, вороны и чайки, все единодушно взлетали вверх и покидали балкон, но потом тотчас же возвращались. И опять сидели на краешке балкона, и смотрели на еду, и реже на меня…

Наконец бросились. И началась свалка. Воробьи били синиц, и синицы удирали. Воробьи били своих, и слабые улетали. Голубь попробовал нырнуть в кучу и схватить хлебную крошку, но воробьи спугнули его, и он вяло взлетел на край балкона. Только тут я понял, что у него подбита нога, значит, и раньше его кто-то обидел. Голубь сидел нахохлившись и равнодушно смотрел на происходящее. И когда рядом с ним сел толстый объевшийся воробей и стал икать и пищать, прося о помощи, голубь спокойно взирал на него, хотя про себя, конечно, думал: «Ну плохо, так выпей воды. Вот она висит каплями на краю балкона. Ты же пил, когда не объедался. А сейчас забыл или лень одолела?..»

Голубь был обижен, и, признаюсь, мне было жалко его.

Другие воробьи и другие синицы продолжали борьбу под солнцем. А солнце в это время уже взошло. И оно было прекрасно!

И я забыл, что надо идти завтракать, но почему-то порадовался, что нет среди борющихся птиц моей синички. Другие синицы не были на высоте.

«Надо их покормить в обед, — подумал я. — Раз пропустили завтрак…»

* * *

Гостиница — как гостиница. Может быть, правда, она и не была такой: светлой, стеклянной, модерной. И лифтов скоростных — на девятый, двенадцатый, четырнадцатый этажи и — выше! — не было.

Была другая гостиница, пока не модерная, в маленьком городке. Был балкон и были птицы. И я их кормил. И всегда буду кормить птиц — в любом городе.

А еще были люди, с которыми встречаешься в гостинице. И среди них — Воробьев, Синицын, Голубев, Сорокин, Чайкин и — люди с другими фамилиями. Очень разные люди!

Потому-то я и написал рассказ «Гостиница» — не о них, а о птицах…