Дуайт собрался ехать, Кэти держала его коня и украдкой улыбалась, а Дуайт старался не смотреть на ее располневшую фигуру.
— А где Певун? — спросил Дуайт.
— Да вот, послала его ко всем чертям. Давно ушел домой. Бродит, поди, по своему домишке и кормит кошаков.
— Тебе не нравятся кошки?
— Не так шибко, как ему.
Дуйат подвел лошадь к камню и взобрался в седло.
— Как ты себя чувствуешь, Кэти?
— Прекрасно.
— Ты думала над моим советом?
— Советом?
— Выйти замуж за Певуна.
— Неа, — ответила Кэти, — ни за что.
Он улыбнулся.
— Ты говорила, он тебе не очень нравится как муж, но он может стать отличным отцом.
Дул сильный ветер, и Кэти повернулась так, чтобы тяжелые черные волосы не лезли в лицо.
— Откуда ж мне знать, хочет ли он стать отцом какому-то сопляку? Он ничего мне не сказал.
Лошадь Дуайта уже нетерпеливо била копытом.
— Я слышал, Джон Томас переехал к Винки и Питеру Митчелу.
— Ага. Мог бы уже сто лет назад туда переехать, сами знаете.
— Получается, Певун остался в доме один.
— Не считая кошаков. Вот зачем он ловит креветок, чтоб их кормить, больше-то у него никого нет. Но так все-таки неправильно. Кошаки ведь независимые. Могут сами чего себе раздобыть для прокорма. Ни к чему какому-то дурачку тратить время на их кормежку.
— А дом у него добротный, — сказал Дуайт. — Само собой, его сильно запустили.
— Превратили в настоящий сортир.
— Но можно привести все в порядок, если заняться. А пока нет для этого стимула.
— Чего?
— Пока что никого это не интересует; то есть некому работать. В прошлом месяце Певун повесил мне пару полок. Руки у него на месте.
— Дак дело не в его руках, — хохотнула Кэти, — а в голове.
— А с этим у него уже гораздо лучше. Он очень старается, Кэти. Разговаривай с ним иногда, а не кричи. Очень даже удивишься.
Следующим вечером Кэти неожиданно пришлось пойти на конюшню. Певун оказался там один и решился задать вопрос.
Заикаясь и потея, он что-то лепетал, но слово «пожениться» повторялось слишком часто, чтобы Кэти его не поняла.
Она насмешливо уставилась на Певуна.
— Налакался что ли, дурень?
— Не-не! Ничего подобного! Тверезый, как судья. Честно! Богом клянусь, Кэти!
— Тогда постыдился бы таких непристойных мыслей! Выйти за тебя? На что ты мне, все равно что собаке пятая нога!
Певун съежился, колени его тряслись. И вдруг, расхрабрившись, он выпалил:
— Я очень люблю дитяток. Мне нравятся детки. Приятно на них смотреть.
— У тебя целая орава детишек, — ответила Кэти. — Вон сколько кошаков. Вот и гляди на них. — Затем с досадой добавила: — Я знаю, кто внушил тебе эти глупости! Хирург Энис. Ну да, он хороший человек, но мои дела его не касаются. И тебя тоже!
— Ага, Кэти, — покорно отозвался Певун и вдруг сказал: — Нет, Кэти... Да, Кэти.
Он старался не встречаться с ней взглядом. Ее глаза возмущенно сверкали.
Кэти предпочла бы сейчас выскочить из конюшни, будь ее поступь полегче. Высокий и потный Певун выглядел слишком жалко, и она сказала:
— Я понимаю, все это из благих побуждений, как ни крути. Да кто я вообще такая, учитывая, что натворила и в какую беду попала? Так что оставь это. Большего я не заслуживаю и буду тянуть эту лямку без чьей-либо помощи.
— Я сильный, — вновь обрел голос Певун. — Сильный. Во всем. Вот увидишь. Истинная правда. Буду работать для тебя и дитяти. Ты заслуживаешь.
Кэти насупленно взирала на него.
— И что мне с тобой делать? — сказала она напоследок. — Тебе со мной не совладать. Ты же полоумный. Сам знаешь. С этим ничего не поделать. Даже хирург не поможет. Следи за кошаками, Певун. Я сама о себе позабочусь.
Узнала, что вернулся отец, Клоуэнс сразу поехала его повидать. Она решила, что Стивену тоже надо поехать, и тот, все еще пребывая в эйфории, неохотно согласился. Они поехали верхом и остались на пару дней.
Клоуэнс страшно поразил вид отца, как и матери, поэтому визит выдался непростым. Стивен снова вел себя лучше некуда и никак не показал отсутствие интереса к старшему поколению. Ему очень нравилась теща, все еще красивая женщина, а к тестю он относился терпимо, как к выдающемуся и известному в графстве человеку.
Сэр Росс, по всей видимости, не строил планы на будущее и решил пару лет пожить тихо. Он уведомил лорда Фалмута, что при первом удобном случае покинет парламент. Леди Полдарк в основном проводила время в саду, чтобы неустанным трудом хоть на время перебить горе.
Юная школьница Изабелла-Роуз была подавлена как никогда раньше. Она оплакивала не только любимого брата, с которым ее связывали чудесные и веселые отношения, но и сильно расстроилась, что ее возлюбленный Кристофер Хавергал потерял ногу. Узнав об этом ужасе, она решила больше никогда не петь.
Отобедав в первый день, Стивен и Клоуэнс поехали в Тренвит, но обнаружили там лишь Дрейка, Морвенну и Лавдей. Миссис Амадора Полдарк недавно уехала с маленькой дочерью к мужу в Париж, Джеффри Чарльз служил там в оккупационной армии. Амадора несколько раз навещала Полдарков и рассказывала об отъезде, но Демельза ошиблась на неделю.
Затем они съездили в Плейс-хаус и во второй раз потерпели неудачу. Селина слегла с лихорадкой и никого не желала видеть, а Валентин находился в Редрате.
На ужин их пригласили Дуайт и Кэролайн. Вечер прошел более оживленно, чем прошел бы в Нампаре. Дейзи и Пола Келлоу тоже пригласили, и встреча прошла за разговорами, пусть и не слишком веселыми.
Они избегали темы Ватерлоо, но без конца спрашивали Росса и Демельзу, как те провели несколько месяцев в Париже до побега Наполеона. Росс сердился, что Фуше теперь избрали председателем временного правительства, и тот ведет переговоры с Союзниками о капитуляции Парижа. Ходили слухи о том, что Людовик XVIII снова назначит его на пост главы полиции.
— Такого нельзя допустить! — воскликнул Росс. — Это чудовище надо вышвырнуть!
— Может, Жоди со временем этого добьется, — предположила Демельза. Недавно она получила от мадемуазель де ла Блаш два письма, второе — из Парижа с повторным приглашением вновь посетить город, поскольку трудные времена миновали. К счастью, с Анри и Жоди все было хорошо. Она писала, что в вечном долгу перед Демельзой за ее помощь в побеге и благодарна Изабелле-Роуз за по-детски невинный, но жизненно важный поступок.
Стивен и Пол давно не виделись. Оставшись наедине, былые сообщники обменялись поздравлениями. Пол поздравил Стивена с успешным набегом, а Стивен Пола — с успехом на ярмарке невест. Они вспоминали о Джереми с сожалением, но по молодости лет мысль о том, что его бренные останки тлеют под землей, не настолько сильно их волновала. Им казалось, что смерть всегда уносит кого-то другого.
Дейзи, которая всегда возлагала большие надежды на Джереми, пока тот не потерял голову от Кьюби, судя по всему, не жаловалась. Смертельная болезнь унесла обеих ее сестер, да и она жила одной ногой в могиле, а потому смерть не внушала ей трепет.
На следующий день Стивен и Клоуэнс поехали домой. Стивен исполнил нудные обязанности и с удовольствием возвращался в город, где отныне проходила его жизнь. Он постарался не встречаться с Беном и не собирался посещать северное побережье еще полгода или больше. Северное побережье — захолустье, тупик, так пусть таким и остается вместе со всеми его жителями. Будущее — в Ла-Манше.
— Послушай, — начал Стивен, — поскольку я везде бываю, то в курсе всех свежих новостей еще до того, как об этом узнает народ. Вчера я узнал, что во Флашинге продается дом Кумбсов. Помнишь его? Он работал на таможне. Жена умерла в прошлом году; сам он скончался во вторник. Сыну дом не нужен, и через месяц он выставит его на продажу. Думаю, если кто-нибудь выложит наличными семьдесят пять фунтов, он сразу его продаст.
— Это тот, что в конце улицы?
— Второй с конца. С белой входной дверью. Подумываю его купить.
— Для нас?
— Нет, золотце, не для нас. Строительство нашего дома возобновилось неделю назад. Я хочу купить его для Эндрю.
Клоуэнс оцепенела.
— То есть...
— Пакетбот вот-вот вернется, Эндрю будет дома со дня на день. Он хочет жениться, но денег нет. Я решил сделать ему свадебный подарок.
Их лошади разделились, и Клоуэнс понадобилось время, чтобы осознать сказанное.
— Стивен, это так благородно с твоей стороны! Ты так добр, он точно будет в восторге, страшно обрадуется.
— Он же расстроится, что не был с нами в рейде, верно? Упустил большой куш. Пусть смотрит на это как на свою долю.
— Поцеловать я тебя пока не могу, — сказала Клоуэнс, — но позже сделаю это обязательно. Благодарю тебя за такую щедрость.
Стивен от всей души расхохотался.
— А если он откажется, я снова могу продать дом. Но денег ему не дам, их он себе в качестве приданого не оставит!
— Я возлагаю надежду на Томасин, она приведет его в чувство. У него появятся обязанности. Мне рассказывали, что в молодости его отец много играл и пьянствовал.
— Н-да, а ведь по виду и не скажешь. — Стивен стегнул лошадь. — Вот старая кляча... Надо первым делом купить новую. Теперь придется ждать две недели до ярмарки скота в Сент-Эрме. Говорят, там будет отличный выбор хороших лошадей.
— Давай я поеду с тобой, — предложила Клоуэнс. — Не зря же я всю жизнь провела на ферме.
— Без тебя я бы не поехал, — согласился Стивен.
Они поскакали дальше.
На следующий день Дуайт снова навестил Селину, а через неделю еще раз, уже по ее просьбе. Ни один из них не открыл друг другу тайну. Дуайту этого не позволяла докторская этика. А если бы Селина и рассказала, Дуайт не стал бы разъяснять ей точку зрения Валентина. Когда он навестил ее в третий раз, она поднялась с постели и довольно робко рассказала, как неуклюже разбила стакан, пытаясь показать ему, как упала на живот и одновременно порезала оба запястья. Крови она потеряла немного, и разумеется, круги под глазами были связаны с тем, что привело к порезам, а не с самими порезами.
Они несколько минут обсуждали отбытие из Плимута императора Наполеона Бонапарта как узника на борту британского линкора «Беллерофон». Селина считала, что с ним обращаются с чрезмерным почтением — сообщалось, что когда Бонапарт вышел на палубу, и французские, и британский офицеры сняли шляпы, а гавань кишела лодками, люди хотели хоть мельком его увидеть. Дуайт сказал, что не знает, каких почестей заслуживает бывший император. Ибо, если бы не он, тысячи и тысячи достойных молодых людей, самых близких и дорогих, остались бы живы. Но проявлять почтение к поверженным врагам — британский обычай, и пусть Бонапарт принес страшные беды, как признавали все, он был великим человеком. К примеру, Гражданский кодекс, который он ввел во Франции, послужит моделью для будущих поколений.
С возвращением Валентина с конной прогулки беседа резко прервалась, и Селина, широко улыбнувшись Дуайту, попросила разрешения удалиться.
Когда она ушла, Валентин спросил:
— Вы не пьете? Моя супруга переняла скупость от бывшего мужа. Готов поклясться, вам не понравилось канарское. Вот очень выдержанное вино прямиком из Малаги. Попробуйте.
Дуайт не стал отказываться, и они немного поговорили о последнем императоре.
— Скажите, доктор Энис, — вдруг спросил Валентин, — отчего умерла моя мать?
Дуайт решил осторожно обойти опасную тему:
— Она умерла при родах. Ваша сестра...
— Урсула родилась десятого декабря. Моя мать умерла четырнадцатого числа.
— Так случается если возникают какие-то проблемы. Вполне естественно, что ваша мать прожила еще несколько дней.
— А что именно пошло не так?
— Она умерла от заражения крови, — коротко ответил Дуайт.
— Именно поэтому от нее так ужасно пахло?
Дуайт изумленно посмотрел на него.
— Видите ли, — объяснил Валентин, — тогда мне было около шести. Меня к ней не пускали, но запах стоял и в коридоре. Этот запах я запомнил на всю жизнь.
Повисло неловкое молчание.
— Мне очень жаль, что вы оказались поблизости, — наконец произнес Дуайт. — Неприятный запах шел из-за гниения крови.
Валентин снова стал расхаживать взад-вперед.
— Простите мои расспросы, доктор Энис, но вы друг семьи, пользовали ее задолго до моего рождения и знаете о моей семье больше, чем кто-либо из живущих.
— Я знаю вашу семью тридцать лет, но никогда не был ее доктором. Ваш отец прибегал к услугам доктора Бенны, он-то и должен был принять роды у вашей матушки. Меня вызвали, потому что роды начались преждевременно и в Тренвите.
— Преждевременно?
— Да.
— Я тоже родился преждевременно. Кажется, восьмимесячным.
— Да, именно так.
— И это стало причиной многих разногласий между моими родителями.
— Не понимаю, почему вы так считаете.
— Шестилетний мальчик уже многое понимает, особенно если дело касается родителей.
— Да. Вероятно, но...
— Отличное вино, согласитесь, — сказал Валентин, — денежные средства жены позволяют мне жить припеваючи. Само собой, более добропорядочный мужчина постарался бы соблюдать брачные обеты.
— Это вам решать...
— Интересно, а моя мать не нарушала брачные обеты?
Дуайт допил вино и встал.
— Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос, мистер Уорлегган.
— Вы живете в этих местах очень давно и знаете, что тайное всегда становится явным. Мне трудно вспомнить, что чуяло детское сердце и какие шепотки я слышал. Но кое-что мне известно... Пожалуйста, сядьте.
Дуайт с неохотой послушался, сел на краешек стула и отмахнулся от предложения вновь наполнить бокал. Его подкупило, что под поверхностным лоском Валентин хранит давнюю сердечную боль.
— Еще в детстве я понял, что являюсь яблоком раздора между родителями. Порой все шло хорошо, а потом вдруг брошенное ненароком слово бросало тень, и это всегда касалось меня. Однажды отец целый месяц со мной не разговаривал и даже не смотрел на меня. Не обращал на меня внимания и избегал, будто я прокаженное чудовище. Грязное! Поганое! Само собой, матери было неприятно. Но она все так же любила меня и заботилась... Естественно, о детстве у меня остались нерадостные воспоминания.
— Сочувствую.
— Вы знали, что мои родители ужасно поссорились накануне рождения Урсулы?
— Нет, не знал.
— Знаете, а я ведь прекрасно помню декабрьские события 1799 года. Мы прекрасно проводили время в Лондоне. По крайней мере, мать выглядела счастливой. Она располнела, а я не понимал почему, у отца было хорошее настроение, а я радовался новым игрушкам. Особенно хорошо я помню деревянную лошадку. Интересно, что с ней сталось? Вдруг все разом переменилось — как уже бывало прежде, и даже хуже — я чувствовал себя повинном в каком-то страшном грехе. Мы вернулись в Корнуолл, я помню, как меня укачало в экипаже. Это совсем не весело, доктор Энис, когда тебя укачивает всю дорогу, а отец смотрит с отвращением и даже с ненавистью каждый раз, когда тебя тошнит...
— Когда мы приехали, в Труро свирепствовали инфлюэнца, скарлатина и дизентерия, поэтому мать отправила меня в Тренвит к своим родителям, чтобы уберечь от заразы. Плавильщик Джордж остался в Труро. Жуткий месяц. Помните это время?
— Прекрасно помню.
— В Тренвите было чудовищно мрачно. Как будто там бродил призрак. Помните, какая буря бушевала в первую неделю?
— Да.
— Не припомню больше такой сильной бури, но в детстве она показалась мне захватывающей. Наши слуги, Том и Беттина — не помню их фамилий — повели меня к морю в Тревонанс; впоследствии им устроили за это хорошую взбучку, поскольку с домов сносило крыши и падали ветки. Но к ужину вдруг приехал отец, и в полном бешенстве. Я так сильно разволновался из-за привычного страха перед ним, что попытался заговорить о буре. Он так резко ответил, будто я ходячее зло, меня сразу отправили спать, как будто я в чем-то провинился.
Валентин взял с каминной полки кусочек рудной породы, удовлетворенно взвесил в руке.
— Первые пробы на Уил-Элизабет обнадеживают, явные признаки меди, но возможно наличие олова и цинка.
— Очень многообещающе.
— В ту ночь, — продолжил Валентин, — когда меня уложили спать и потушили свечу, я встал с кровати и тихо прокрался в спальню матери. Но не зашел. Родители вовсю ссорились. Я все слышал, каждое слово, но не все понимал. Только один раз. Один раз я сообразил, в чем смысл слов. Похоже, Джордж Уорлегган решил, что он мне не отец.
Дуайт нахмурился.
— Вы уверены, что правильно поняли слова и верно истолковали причину ссоры? Дети частенько могут ошибаться.
— То есть, вы хотите сказать, что ни разу в окрестностях до вас не доходили слухи о моем происхождении?
— Мистер Уорлегган, в деревнях всегда водятся сплетни. В основном это выдумки, не стоит обращать на них внимания.
Валентин откинул волосы назад. Его оживленные эксцентричные манеры противоречили этой старомодной комнате, обставленной престарелым предшественником.
— Когда родилась Урсула, Джордж Уорлегган зашел ко мне в комнату и сообщил об этом. Я ужасно перепугался, ведь он давно ко мне не заходил, насколько я помню. Но по какой-то причине буря, его буря, миновала. Он похлопал меня по руке, рассказал о сестре и что матушка чувствует себя хорошо, но на несколько дней останется в постели. Он говорил о школе, о минувшей буре, как будто между нами и не было никакой вражды. Я ничего не понял, только застыл от его прикосновения. Детям трудно сразу перемениться. Когда он ушел, я вздохнул с облегчением. Хотел только снова увидеть маму. Так я и поступил, само собой, и еще увидел Урсулу. Но через день мама заболела, а еще через день скончалась.
Из распахнутого окна доносились детские голоса, зовущие коров на поля, в конюшне ржали лошади.
— Ваша мать родила преждевременно совершенное здоровое дитя. Роды принимал я. Пару дней я не видел вашу мать, поскольку приехал доктор Бенна и взял дело в свои руки. Когда меня снова вызвали, меня потрясла стадия ее заболевания. Не поймите меня неправильно, это не из-за лечения доктора Бенны. Я сразу же поставил бы правильный диагноз, но процесс все равно бы не остановил.
— И что это за болезнь?
— Как я уже сказал — заражение крови.
— Гангрена? Я читал книги.
— Форма заражения крови.
— И чем она была вызвана?
«Тем, что она выпила содержимое склянки, которая до сих пор хранится у меня дома в шкафчике», — подумал Дуайт. Точный состав узнать невозможно, но, попробовав на вкус, Дуайт определил некоторые компоненты. Об этом не знает никто не свете, а уж сыну Элизабет он скажет в последнюю очередь.
— Доктор Бенна описал это как острое подагрическое заболевание брюшной полости, которое проявляется в коликах и непроходимости нервной жидкости.
— Вы верите в этот медицинский вздор? В конце концов, вы же самый передовой и компетентный доктор на юго-западе.
Дуайт пристально смотрел на взвинченного молодого человека.
— Как бы мы ни были компетентны, мы всё равно барахтаемся в темноте, мистер Уорлегган. Даже спустя столетия практики и опыта нам все равно будет мало известно о человеческом теле.
И мысленно добавил: как и о человеческом разуме, мистер Уорлегган.