Подруга пожала плечами.

— Зависит от того, кто будет смотреть за порядком тем вечером. Если тренер Такер, то Тоби окажется в жопе. Она втопчет его яйца в землю прежде, чем у него вообще будет возможность застегнуть ширинку.

Моя хмурость только усилилась, когда я провела рукой по кровати с высокой горкой расшитых подушек. Я руками и ногами была за унижение Тоби, и уж точно не против ранить его гордость. Но как бы прекрасно ни звучала идея, его арест вряд ли стал бы надлежащим наказанием за то, что он бросил меня за неделю перед танцами.

— Может, перепланировать последнюю часть?

— Это была твоя идея, — надулась Эмма.

— Знаю, но… — я замерла, а моя рука взметнулась к горлу, когда знакомая боль начала клубиться у основания гортани.

Нет. Неееет!

Я сделала шаг назад, споткнувшись о кровать, внезапно полностью охваченная до боли нездоровой уверенностью в том, что не смогу сделать следующий вдох. Меня сковал тяжелый страх, накатив горькой волной ужаса. Или скорби, насколько я могла понять, или даже ощутить.

— Кейли? Ты в порядке? — Эмма встала передо мной, наполовину преградив мне вид на других покупателей, и драматически понизила голос. — Это снова происходит?

Мне удалось лишь кивнуть. Горло сжималось. Горело. Что-то тяжелое клубилось в желудке и карабкалось к горлу. При каждом движении кожу покрывали мурашки. В любой момент этот пульсирующий крик потребует свободы, и мне придется бороться с тем, чтобы сдержать его.

Один из нас проиграет.

Эмма усилила хватку на сумочке, и я узнала беспомощный страх в ее глазах. Они, скорее всего, были отражением моих.

— Давай уйдем?

Я покачала головой и с трудом прошептала свои последние два слова.

— Слишком поздно…

Горло жгло. Глаза слезились. Голова болела от отголосков крика, который когтями выдирал себе путь из меня. Если я не выпущу его, он разорвет меня на части.

Нет, нет, нет, нет! Этого не может быть. Я не вижу его!

Но он был там — через ряд, окруженный банными полотенцами всех оттенков радуги. Клубившаяся тень, словно кокон из мрака. Кто это был? Но там находилось слишком много людей. Мне не удавалось увидеть, кто плакал в том мраке, для кого тень стала второй кожей.

Мне не хотелось видеть.

Я закрыла глаза, и бесформенный, безграничный ужас, удушая, сомкнулся на мне со всех сторон. Этой горькой тоски было слишком много, я не могла сопротивляться ей во мраке, поэтому с трудом открыла глаза, но это не помогло. На этот раз паника оказалась сильнее. Темнота подобралась слишком близко. Пара шагов влево — и я могла бы прикоснуться к ней. Могла скользнуть рукой в это гнездо теней.

— Кейли?

Я покачала головой, потому что, если открою рот — или хотя бы разожму челюсти — крик вырвется на свободу. Я не смогла заставить себя встретиться с взглядом Эммы. Не могла оторвать глаза от теней, сгущающихся вокруг… кого-то.

Затем толпа начала двигаться. Разделяться. И я увидела.

Нет.

Сначала мозг отказывался интерпретировать картинки, которые ему посылали мои глаза, отказывался понимать. Но краткий миг блаженного неведенья закончился слишком быстро.

Это был ребенок. Тот, в инвалидном кресле из закусочной. Его тонкие руки лежали на коленях, на ногах была лишь пара ярко-голубых кроссовок. Тусклые карие глаза выделялись на бледном, пухленьком лице. Головка была голой. Лишенной волос. Блестящей.

Это было слишком.

Крик вырвался изнутри меня, прорвавшись сквозь стиснутые губы. С собой он принес чувство, словно через мое горло вытягивали колючую проволоку, а затем засовывали обратно через уши сразу в мозг.

Все вокруг меня замерли. Затем ринулись прикрыть уши руками. Люди повернулись ко мне. Эмма, шокированная, напуганная, попятилась назад. Она никогда не слышала мой крик — с ее помощью я всегда избегала катастрофы.

— Кейли? — Ее губы двигались, но слова до меня не долетали. Я ничего не могла услышать из-за своего крика.

Покачала головой. Мне хотелось сказать ей «беги», хотелось сказать, что она не сможет мне помочь. Но я даже думать была не в силах. Могла лишь кричать, слезы катились по моему лицу, рот был открыт так широко, что становилось больно. Но я не могла сомкнуть губы. Не могла прекратить это. Не могла даже контролировать громкость своего визга.

Теперь люди суетились вокруг меня. Матери убрали руки от своих ушей и уводили детей, хмурясь от головной боли, которую мы все теперь ощущали. Словно через наш мозг пропустили копье.

«Уходите», — подумала я, молча умоляя маму лысого ребенка увести его подальше. Но она стояла, замерев, напуганная и сбитая с толку моим голосовым надругательством.

Движение справа привлекло мое внимание. Двое мужчин в униформе цвета хаки бежали ко мне, один из них кричал что-то в нагрудное радио, затыкая ухо свободной рукой. Я знала, что он кричал, потому что его лицо исказилось от усилий.

Мужчины оттащили Эмму со своего пути, и она позволила им. Они пытались заговорить со мной, но я не слышала их. Смогла разобрать лишь несколько беззвучных слов, которые слетали у них губ.

— …прекратите…

— …больно…?

— …помочь…

Страх и скорбь клубились во мне, словно шторм, всасывающий в себя все остальное. Каждую мысль. Каждую возможность. Каждую надежду.

А я все еще кричала.

Один из полицейских торгового центра потянулся ко мне, и я попятилась. Споткнулась об основание кровати, выставленной в качестве образца товара, и упала на задницу.

Мои челюсти сомкнулись — кратковременная благодать. Голова все ещё гудела от отголосков моего крика, и я не расслышала копа. А мгновением позже крик взорвался вновь.

Застигнутый врасплох полицейский отступил назад, снова говоря по рации. На его лице читалось отчаяние. Ужас.

Как и на моем.

Эмма упала на колени рядом со мной, прикрыв уши руками. Ее сумочка, давно забытая, валялась на полу.

— Кейли! — визжала она, но мне не было этого слышно. Она потянулась к телефону.

И пока подруга набирала номер, мир резко потерял краски, словно «Волшебник из страны Оз», воспроизведенный с конца. Эмма посерела. Полицейский тоже. Покупатели утратили все краски. И внезапно все оказались в закручивающемся, клубящемся бесцветном тумане.

В нем сидела и я.

По-прежнему крича, я провела рукой над полом, попытавшись почувствовать его. Настоящий туман был холодным и влажным, а этот… иллюзорным. Я ничего не почувствовала. Не смогла развеять его. Но смогла его увидеть. Его и что-то в нем.

Слева что-то извивалось. Корчилось. Что-то слишком толстое и вертикальное, чтобы оказаться змеей. Каким-то образом это проползло сквозь стенд с полотенцами, даже не коснувшись покупателей, которые прижались к полкам, лишь бы оказаться подальше от меня.

Очевидно, я устроила им такое шоу, что с них хватило головной боли, причиной которой я стала.

Справа что-то поспешно удирало сквозь туман на полу там, где он сгустился больше всего. Это что-то поспешило ко мне, я подорвалась на ноги и потащила Эмму за собой. Копы отпрянули назад, не понимая, что опять произошло.

Эмма освободилась от моей хватки, ее глаза были широко распахнуты от ужаса. И тогда я замолчала. Больше не могла кричать, но и не могла прекратить это. Не могла остановить ни крик, ни боль, ни уйти от взглядов или убраться от тумана, или от жуткого движения в нем. Но что самое худшее, я была убеждена, что тот ребенок — тот бедный маленький мальчик в инвалидном кресле — умрет.

Скоро.

Смутно поняла, что закрыла глаза. Попыталась отрешиться от всего вокруг.

Вслепую потянулась, отчаянно желая выбраться из тумана, который не могла почувствовать. Больше не могла видеть. Руками прикоснулась к чему-то мягкому и высокому. Чему-то, что не смогла определить. Взобралась на это, карабкаясь вверх по горке материала.

Свернулась клубочком, прижав плюшевое изделие к груди одной рукой. Гладила его второй снова и снова. Цеплялась за это воплощение физической реальности, которая существовала для меня.

Больно. Я чувствовала боль. Горло болело.

Пальцы стали влажными. Липкими.

Что-то сжало мою руку. Потащило вниз.

Я боролась. Кричала. Терпела агонию.

Острая боль прострелила ногу, затем огонь вспыхнул под кожей. Я моргнула, сфокусировавшись на знакомом, посеревшим от тумана лице. Тётя Вэл. Эмма стояла за ней, по всему ее лицу были потеки от туши. Тётя Вэл сказала что-то, чего мне не удалось расслышать. И внезапно мои веки налились тяжестью.

Меня накрыло новой паникой. Я не могла пошевелиться. Не смогла открыть глаза. Но голосовые связки все равно были натянуты. Мир замыкался на мне, темный и ограниченный, не неся в себе ничего, кроме хриплого крика, до сих пор рвущегося из моего саднящего горла.

Новая темнота. Чистая. Больше никакого серого.

Но я все равно кричала…

* * *

Мои сны напоминали хаос: конечности, с помощью которых я пыталась вырваться; хватка на теле такой силы, что оставляла синяки; витающие тени. И сквозь все это слышался непрерывный визг, превращающийся в хриплое эхо, но больше не приносящий боли.

* * *

Свет проникал через закрытые веки, окидывая мир красным свечением. Воздух казался неправильным. Слишком холодным. У него был неправильный запах. Слишком чистый.

Я распахнула глаза, но пришлось поморгать несколько раз, чтобы сфокусироваться. Язык казался высохшим, напоминающим наждачку во рту. Я ощущала странный привкус, и каждая мышца в теле болела.

Попыталась встать, но руки не послушались. Не смогли функционировать. Они оказались привязанными к чему-то. Пульс зашкаливал. Дернув ногами, поняла, что и они несвободны.

Нет! Сердце забилось, я пошевелила руками и ногами, затем дернула ими влево и вправо, но смогла сдвинуть лишь на пару сантиметров в каждую сторону. Я была привязана к кровати за запястья и лодыжки и не могла даже сесть. Не могла повернуться набок. Не могла приподняться на локтях. Не могла даже почесать нос.

— Помогите! — закричала я, но горло издало лишь сиплый звук, лишенный каких-либо гласных или согласных. Снова поморгала, повернула голову в одну сторону, затем в другую, попыталась собраться с мыслями.

Комната оказалась настолько маленькой, что могла вызвать приступ клаустрофобии. Пустая, за исключением меня, видеокамеры в углу и высокого жесткого матраса подо мной. Стены из белого шлакобетона были стерильными. Окон я не увидела, как и пола, но декор и запах антисептика давали прекрасное представление.

Больница. Меня привязали к кровати в больнице. Оставив одну.

Ситуация напомнила одну из видеоигр Эммы, где персонаж просыпается в странной комнате без воспоминаний о том, как он в ней очутился. Вот только в настоящей жизни в углу никто не стоял с ключом от моих оков и написанным на пергаменте советом о том, как выжить.

К счастью, не было здесь также и монстров из видеоигр, выжидающих, как бы сожрать меня в случае проигрыша, потому что, пусть кто-то и оставил мне пистолет, я не знаю, как им пользоваться.

Но цель была определена четко: выбраться. Уйти домой.

К сожалению, не используя рук, легче было сказать, чем сделать.

Пульс бушевал в ушах — пустое эхо настоящего страха. Былая потребность кричать пропала, но на ее месте поселился другой вид паники. А что, если начнется пожар? Или торнадо? Или я снова начну кричать? Кто-нибудь придет мне на помощь, или меня бросят здесь умирать? Я стану легкой добычей для тех теней, или природной катастрофы, или любого психа, проходящего мимо.

Мне нужно выбраться из этой кровати. Избавиться от этих дурацких… кроватных наручников.

— Пожалуйста… — взмолилась я в камеру, расстроившись из-за собственного слабого шепота. Я громко сглотнула и попыталась снова: — Пожалуйста, выпустите меня. — Мои слова прозвучали отчетливее на этот раз, но не громче. — Пожалуйста…

Ответа не последовало. Пульс достиг максимума, качая в кровь адреналин. А что, если они все умерли, а последний человек на земле прикован к кровати? Именно такой конец ждет цивилизацию? С кожаными ремнями и мягкими наручниками?

Соберись, Кейли.

Реальность, скорее всего, была менее притянута за уши, но такая же пугающая: я была привязана. Беспомощная, раскрытая, уязвимая. И мне резко стало не хватать воздуха. Утихомирить сердце не получалось. Если я вскоре не выберусь отсюда, то снова начну кричать, но на этот раз от обычного страха, правда, результат будет один и тот же. Они снова что-то мне вколют, и все повторится с тошнотворной точностью. Я проведу в этой кровати остаток своей жизни в попытке спрятаться от теней.

И что из того, что здесь нет окон, а над головой светит лампочка без плафона? В конце концов, тени никуда не денутся и придут за мной. В этом я была уверена.

— Пожалуйста! — закричала я, практически испытывая головокружение от попытки заставить свой голос звучать. — Выпустите…

Дверь открылась за секунды до того, как я собиралась начать брыкаться ногами и руками в усердной попытке избавиться от оков.

— Привет, Кейли, как ты себя чувствуешь?

Я напряглась, чтобы поднять голову и посмотреть на обладателя мелодичного мужского голоса. Он был высоким и худым, но выглядел сильным. Плохая кожа, хорошие волосы.

— Как жаба после препарирования, — ответила я, пока он расстегивал мою левую ногу.

Он мне уже нравился.

— К счастью для тебя, я всегда плохо управлялся со скальпелем. — У парня оказалась милая улыбка, его карие глаза светились добротой. На бейджике было написано «Пол Коннерс, санитар центра психического здоровья.

Психического здоровья? Мой желудок скрутило узлом.

— Где я?

Пол осторожно отстегнул мое второе запястье.

— Ты в «Центре психического здоровья Лейксайд, подразделение Арлингтон Мемориал».

«Лейксайд». Психлечебница. Дерьмо.

— Эм, нет. Я не могу здесь быть. Кто-то допустил ошибку. — Паника забушевала под моей кожей с такой скоростью, что начало покалывать. — Мне нужно поговорить с моей тётей. Или дядей. Он разберется. — Дядя Брендон знает, как решать проблемы, не зля при этом людей — умение, которому я завидовала.