Несомненно, что расстрел части польских офицеров и полицейских был обусловлен не столько их антисоветскими настроениями (за антисоветчину, как правило, полагались лагеря), сколько причастностью к конкретным преступлениям против Советской России, как это утверждал Каганович. Это могли быть военные преступления польских военнослужащих в польско-советской войне 1919—1920 гг.
Например, бессудные расстрелы красноармейцев при взятии их в плен, репрессии против красноармейцев в польских лагерях для военнопленных в 1919—1922 гг. или антисоветские акции с польской территории в 20-х годах. Свидетельств этого с указанием фамилий польских офицеров и полицейских в советских архивах хранилось немало.
Ведь не случайно в одном из центральных советских журналов « Новый мир» в мае 1931 г. появились воспоминания бывшего узника польских лагерей культработника РККА Я.Подольского под псевдонимом Н.Вальден с описанием зверств происходивших в польских лагерях.
В последнее время в научный оборот введена масса документов, касающихся катынской проблемы и гибели пленных красноармейцев. Нет сомнений, что в архивах ЦК ВКП(б) и НКВД в 1940 г. существовало немало свидетельств, неопровержимо доказывающие вину многих польских офицеров и полицейских в гибели пленных красноармейцев и антисоветских акциях.
Однако почему-то никому не кажется странным, что в опубликованных документах НКВД и ЦК ВКП(б), имеющих отношение к Катынскому делу, практически нет упоминаний о привлечении к ответственности в начале 1940 г. тех польских военнослужащих и чиновников, которые были виновны в гибели пленных красноармейцев. В то же время известны факты, что уже летом 1940 г. польские военнослужащие, полицейские и представители суда и прокуратуры, интернированные в Прибалтике: «привлекались к уголовной ответ ственности за деятельность в период Гражданской войны и в предвоенные годы в Польше» (Катынь. Расстрел… С. 198).
Почему поляков стали привлекать к уголовной ответственности за преступления, совершенные в предвоенные годы только летом 1940 г.? Ответа на этот вопрос пока нет. Возможно, дело в том, что кто-то не счел нужным извлечь из архивов подобные дела, датированные осенью 1939 г. – весной 1940 г. и эти документы ждут своего часа в архивах?
Из истории сентябрьской 1939 г. кампании Красной Армии на западных территориях Украины и Белоруссии известны факты, когда некоторые советские офицеры проводили среди пленных поляков дознание, кто из них был причастен к убийствам большевиков в 1919—1921 гг. и устраивали самосуды (Мельтюхов. Сов-польские войны. С. 557.).
Официальная версия Катынского дела также не объясняет, почему Сталин после своего безжалостного решения расстрелять польских военнопленных, спустя короткое время по отношению к полякам «сменил гнев на милость». Попытки объяснить это самодурством Сталина не серьезны. видимо, на самом деле решения Политбюро о поголовном расстреле поляков не было.
Летом 1940 г. были оставлены в живых взятые в Прибалтике польские офицеры и было решено создать национальную польскую воинскую часть. Далее началось освобождение польских офицеров-«тешинцев» из Оранского лагеря. Через год полностью амнистировали всех поляков и на советской территории сформировали и вооружили польскую армия генерала Андерса, подчиненную лондонскому эмигрантскому правительству.
Надо заметить, что версия о патологической ненависти Сталина к полякам не выдерживает критики . Известно, что среди немногих людей, к которым Сталин относился с особым вниманием и заботой были два поляка: полярный летчик Сигизмунд Леваневский и маршал Советского Союза Константин Рокоссовский. По личному указанию Сталина С.Леваневскому за спасение челюскинцев было присвоено звание Героя Советского Союза, хотя Леваневский из-за аварии не сумел приземлиться на льдине.
По имени и отчеству Сталин обращался только к трем военноначальникам: поляку Константину Константиновичу Роскоссовскому, начальнику Генерального штаба маршалу Борису Михайловичу Шапошникову и главному маршалу авиации Александру Евгеньевичу Голованову.
Важнейшим доказательством ответственности сталинского руководства за расстрел 21.857 польских пленных и арестованных граждан в 1940 г., помимо кремлевских катынских документов, катыноведы считают показания бывших сотрудников НКВД-КГБ СССР Д.С.Токарева, П.К.Сопруненко, М.В.Сыромятникова.
Как отмечалось, российские исследователи, желающие ознакомиться с показаниями этих свидетелей по Катынскому уголовному дела № 159, вынуждены довольствоваться любительским переводом этих показаний с польского на русский язык! В Польше в открытой печати эти показания появились еще в 1998 г. во втором томе сборника документов «Katyn. Dokumenty zbrodni. Zagłada marzec – czerwiec 1940» . С электронной версией русского перевода допроса бывшего начальника УНКВД по Калининской области генерала КГБ в запасе Д.Токарева с польского можно ознакомиться на: http:// katynbooks.narod.ru/polish/tokarev_ru_pl.html#15.
В России официальные показания основных катынских свидетелей до сих пор не обнародовали. Причем, несмотря на их крайнюю важность в прояснении «Катынского дела», их не включили в изданный в России в 2001 г. сборник документов «Катынь. Март 1940-сентябрь 2000. расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы» (далее в тексте Катынь. Расстрел…), который является кратким вариантом второго тома вышеназванного польского сборника. Видимо, это не случайно. Эти показания непоследовательны и противоречивы не только по сути, но и по отношению к официальной версии. Их обнародование вызовет массу вопросов даже не у специалистов.
Видимо, поэтому катыноведы, готовившие издание российского сборника «Катынь. Расстрел…», предпочли, чтобы российская общественность довольствовалась сомнительно «отредактированными» выдержками из показаний основных свидетелей по Катынскому уголовному делу № 159.
Например, постоянно тиражируется утверждение генерала Токарева о том, что в Калинин «москвичи» привезли целый чемодан «Вальтеров», так как советские наганы якобы не выдерживали интенсивной стрельбы. На самом деле на допросе Токарев отметил, что Блохин привез целый чемодан пистолетов «вальтер», так как « эти пистолеты быстро изнашиваются» . То есть не наганы, а «вальтеры» быстро изнашивались. Вот так катыноведы рождали мифы в Катынском деле.
В Польше к неточностям в публикуемых катынских материалах относятся сугубо утилитарно. Для безоговорочного доверия к этим материалам достаточно того, чтобы они подтверждали польскую версию катынского преступления. Вновь приведем пример. В опубликованном польском варианте допроса генерала КГБ в запасе Дмитрия Степановича Токарева указывается, что допрос производился в г. Владимире-Волынском (Украина, Волынская область). Однако доподлинно известно, что генерал Токарев после выхода на пенсию проживал в г. Владимире, находящемся в 200 км от Москвы. Там же он 20 марта 1991 г. живописал события 1940 г. следователю Главной военной прокуратуры Анатолию Юрьевичу Яблокову. Однако поляков эти тонкости не волнуют.
Показания 89-летнего Токарева считаются базовыми в уголовном деле № 159. Яблоков охарактеризовал их, как «бесценные и подробные» , позволившие «детально раскрыть механизм массового уничтожения более 6 тысяч польских граждан в УНКВД по Калининской области» . По утверждению Яблокова Токарев охотно и даже «артистично» (!) рассказывал подробности расстрела польских полицейских и «под давлением собранных доказательств Токарев не смог отрицать того факта, что лично организовывал расстрел поляков в УНКВД Калинина (Твери» (Катынский синдром… С. 358) .
Однако детальное знакомство с версией показаний Токарева, созданных в Польше по видеозаписи допроса 20 марта 1991 г., из вышеупомянутого польского сборника «Katyn. Dokumenty zbrodni. Tom 2… » (стр. 431—472), позволяет утверждать, что Яблоков выдал желаемое за действительное. Показания Токарева путаны, противоречивы и лишены подробностей. В основном Токарев пытался доказать следователем, что он фактически не участвовал в расстрельной акции и в силу этого мало что знает.
На допросе Токарев сообщил, что всей организацией расстрельной акции весной 1940 г. руководили присланные из Москвы сотрудники НКВД. «Из Москвы прибыли ответственные сотрудники для руководства этой операцией, и между ними были: старший майор государственной безопасности Синегубов – бывший начальник Главного Управления Обслуживания Железнодорожного Транспорта, затем Блохин – комендант НКВД СССР, а также комбриг Кривенко – начальник Главного Управления Конвойных Войск. Они собственно и руководили всеми делами».
По утверждению Токарева непосредственной подготовкой помещений внутренней тюрьмы УНКВД к расстрелам якобы занимались его заместители, Павлов и Борисов. Именно они подбирали для обеспечения расстрельной акции команду из сотрудников Калининского УНКВД. Причем, как уверял Токарев, без согласования с ним. Токарев утверждал «Я выделил туда… Вернее, зам по кадрам Борисов был, он выделил каких-то людей». Токарев также особо подчеркнул, что по поводу участия сотрудников Управления в расстрелах он «решительно никакого приказа не давал! ». По его словам именно замы выполняли все указания, приехавшего из Москвы главного «расстрельщика», майора госбезопасности Блохин.
По словам Токарева, руководство НКВД в лице зам. наркома Б.З.Кобулова на него в вопросах организации расстрельной акции даже «не рассчитывало». Об этом Кобулов, якобы заявил Токареву после совещания, состоявшегося, как утверждают «катыноведы», 14 марта 1940 г. в Москве и посвященного вопросам организации предстоящего расстрела поляков.
Абсурдность этого заявления Токарева очевидна. В тот период, если руководство НКВД не было уверено в способности руководителя какого-либо подразделения обеспечить выполнение задания Центра, то его немедленно меняли, если не хуже. Заметим, что буквально за две недели до совещания «ненадежному» Токареву присвоили звание майора госбезопасности.
Токарев, который по утверждению Яблокова отличался «быстротой и логичностью мышления, острой памятью», на допросе утверждал, что не помнит, выполнял ли он распоряжения наркома НКВД Л.Берии , которые были адресованы лично ему. Не мог вспомнить Токарева и о выполнении предписаний зам. наркома НКВД В.Меркулова, также адресованных лично ему. Предпочел Токарев промолчать о том, что он регулярно информировал Меркулова шифровками о прибытии в Калинин очередного этапа поляков. Поскольку эта процедура повторялась практически изо дня в день полтора месяца (с 5 апреля по 22 мая 1940 г.), сложно поверить, что Токарев «забыл» о ней.
По словам Токарева, он якобы практически не участвовал в подготовке расстрельной акции. Он «ни в какую камеру не входил, ни в какую, ни разу. Никуда дальше, чем «красный уголок», где их (поляков) допрашивали». Токарев уверял Яблокова, что даже не соизволил проверить готовность камер внутренней тюрьмы к приему польских полицейских, не говоря уже о расстрельной камере. Между тем это входило в его прямые обязанности. Основная ответственность за подготовку Управления НКВД к проведению расстрельной акции целиком и полностью возлагалась на начальника , а не на его заместителей. Таковы были правила, которые действовали во всех партийных и государственных структурах СССР, вплоть до его распада.
Заметим, что в случае возникновения проблем, прежде всего, с размещением польских полицейских в тюрьме, москвичи незамедлительно обвинили бы начальника УНКВД в саботаже. Соответственно, дни Токарева на руководящем посту были бы сочтены. Это он должен был хорошо понимать.
Вызывает удивление дилетантизм или (?) военного следователя Яблокова, проводившего допрос Токарева. Последний без тени смущения заявлял, что коридор, по которому обреченных поляков вели на расстрел «был страшно загроможден разными лишними вещами». Подобное не то что во внутренней тюрьме НКВД, но в любой тюрьме, было недопустимо. Жертвы, ведомые на расстрел, могли использовать находящиеся в коридоры предметы для попытки освобождения. Майор Блохин в этом случае заставил бы самого Токарева убирать хлам из коридора.
Поражают постоянные противоречия и двусмысленности в ответах Токарева. Он то утверждал, что не знал порядок расстрела поляков, вообще не видел их, кроме одного, не бывал в расстрельной камере, то сообщал подробности этого процесса.
Например, он заявил, что сотрудникам Управления пистолеты для расстрела поляков выдавал Блохин. Он же и забирал их, когда « заканчивалась работа». Каким образом это стало известным Токареву, если он, по его словам, старался не иметь отношения к процедуре расстрела? Или же, по словам Токарева, в расстрельной камере были «нары». На вопрос Яблокова «для чего?» Токарев ответил «для сна». Однако Яблоков так и не уточнил, для чего в расстрельной камере были нары.
Анализируя вопросы Яблокова и ответы Токарева, складывается впечатление, что следователь стремился не замечать досадных промахов генерала, как бы боясь, чтобы тот не сказал под видеокамеру больше, чем надлежало . Надеюсь, когда-нибудь профессиональные психологи займутся видеопоказаниями Токарева и откроют нам еще немало интересного.
Перечислять дальнейшие отказы и провалы в памяти, которые Токарев продемонстрировал в ходе допроса, не имеет смысла. Вывод из этого допроса может быть следующим. Глава НКВД одной из центральных областей России утверждал, что он самоустранился от решения вопросов обеспечения проведения акции, санкционированной «высшей инстанцией», перепоручив все своим замам и «гостям» из Москвы. Даже к распоряжениям Берии и Меркулова, адресованным лично, Токарев отнесся «спустя рукава». Попробуем выяснить, обратившись к послужному списку, кем же на самом деле являлся Дмитрий Степанович Токарев.